Не будите Зверя!

Спустя невыносимые полчаса голос наконец прозвучал снова, тихий и неумолимый, как движение тектонических плит:

— На вверенном вам объекте утрачен контроль над Артефактом внеземного происхождения категории 'Альфа', к тому-же пропал изучавший его сотрудник. А у вас нет ни объяснений, ни зацепок. Лишь констатация невозможного. К сожалению, у нас нет возможности вас немедленно заменить, поэтому вы остаетесь на своем посту. Фактически — под домашним арестом. Но формально — вы все еще начальник базы.

Голдберг стиснул край стола, его голос, еще секунду назад официальный, дал трещину, в ней прозвучала почти мольба:

— Господин директор... вы понимаете, я сделал все как вы приказывали. Все. И план выполнялся! Мой контракт... — он сглотнул, имя дочери, как раскаленный уголь, жгло губы, но произнести его перед Дешаном было равносильно признанию в слабости. — ... Дайте мне шанс исправить. Я найду его.

— У тебя четыре недель на поиски Артефакта — до прилета очередного грузовика. Ровно четыре, надеюсь ты не забыл наш прежний разговор о Штамме 'Танатос-7'? Так что надеюсь на твой доклад об успехе. Иначе... — Дешан холодно ухмыльнулся.

Экран погас. Голдберг не двигался, его пальцы впились в край стола, пытаясь удержать мир, который рушился. Шесть недель. Штамм 'Танатос-7'. Эта фраза была не угрозой — это был смертный приговор, вынесенный в форме поручения.

Он медленно опустил голову. Тишина, наступившая после слов Дешана, была гуще марсианской ночи за иллюминатором. Отчаяние, холодное и вязкое, как смола, заполнило его изнутри. Ни ярости, ни страха — лишь полная, тотальная опустошенность. И бессмысленность любого движения.

Медленно, будто против собственной воли, Голдберг поднялся, дошел до стены и, дрожащими пальцами и коснулся пальцем сенсора. Биометрический замок отозвался тихим щелчком. Внутри лежала плоская фляга. Он взял флягу, открутил крышку, залпом осушил до дна. Дешевый алкоголь обжег горло, но не смог прогнать холод. Он, закашлялся и швырнул флягу в угол, где она глухо ударилась о пол, покатилась. Остановилась у стены, тускло поблескивая металлом. Это было неправильно — в его кабинете все должно быть на положенном месте, но ему было все равно. Тыльной стороной ладони вытер губы даже не подумав воспользоваться платком в кармане.

— Проклятый русский... — слова повисли в тишине, не принеся облегчения. Все внутри как будто выгорело. Не осталось даже страха, только тягучая, всепоглощающая пустота.

Затравленный взгляд скользнул по портрету дочери, но даже это образ не вызвал ничего, кроме острого, почти физического чувства разрыва. Он уже по ту сторону.

Почти автоматически захлопнул сейф и рухнул в кресло, рука сбросила папки на пол. Даже сама мысль о порядке, которому он фанатично поклонялся всю жизнь, стала непереносимой.

Оставалось молить о чуде. Только кого? Ведь он не верил в Бога.

Глава 10

'Дон-дон-дон' — звонок, резкий и неожиданный, словно удар ножом в тишину. Марка вздрогнул и повернул голову к телефону. По губам проскользнула злая, саркастическая усмешка. 'Начальник базы...' — мысль была холодной и острой. Да и черт с ним!

Картины недавнего прошлого, нестерпимо яркие, пронзили сознание, словно отточенные и безжалостные осколки стекла.

Простите, что я не смог помочь вам.

Он видел их — жертв чудовищного эксперимента по массовому анабиозу. Видел высушенные до состояния мумий тела — лишь кожа, натянутая на костяки. Их даже хоронить не стали — выбросили, как собак из корабля в космос, где тела буду кружить вокруг ржавой планеты, пока она не притянет их и сгоревший прах не рухнет на поверхность невесомой пылью.

Скоты!

Перед внутренним взором стояла восковую бледность тех, кому 'повезло' выжить, и среди этих лиц — собственное отражение в стекле капсулы. Видел, как врач пробежал глазами по сводкам, и все в нем — сжавшиеся плечи, опущенный взгляд — вынесло один-единственный приговор: безнадежно.

Скоты!

Что-то изменилось в лице Марка, быть может обострились черты худого лица, а возможно глаза? В них горела чистая, незамутненная ненависть.

Замкнутый внешне, но до мозга костей сентиментальный Джон Хайнц! Марк знал его лучше, чем кто бы то ни было. Теперь он приходил по ночам в кошмарах. Вспоминались глаза — остекленевшие, уставившиеся сквозь мир в бездонную пустоту, ставшую для него вечностью.

Правда была горькой и простой: мы — смертники. Рано или поздно все мы погибнем. Разница только в способе: замерзнуть, как Джон; задохнуться в чужой атмосфере; сгореть от неизвестной врачам болезни.

Их единственное предназначение — рыться в красной пыли и находить артефакты погибшей цивилизации для упырей в костюмах, что опутали Землю стальными щупальцами удобных для богачей законов и коррупции.

Простите, что я не смог помочь вам.

Тишина в лаборатории стала густой, как вакуум.

Простите и, клянусь, я вернусь!

Он медленно разжал сведенные в кулаки побелевшие пальцы.

У меня личные счеты к тем, кто все это устроил. И я их представлю. И вернусь не жертвой, а приговором.

Марк вернулся в тишину комнаты и посмотрел на телефон. Экран погас, но эхо назойливого перезвона еще висело в воздухе, смешиваясь с тишиной, которая стала вдруг звенящей и многозначительной.

Марк выдохнул, собрался и резко выбросил руку вперед, , словно давая отчаянный сигнал 'стоп' несущемуся поезду. Взгляд его был неподвижен и сосредоточен. Чтобы открыть портал, он должен использовать самые сильные негативные эмоции. Он немного помедлил и вспомнил тот злосчастный день, когда Анна ушла, когда его мир рассыпался прахом, когда он потерял все. Вспомнить то, что он запрещал себе вспоминать. Собственный крик в пустой квартире и ледяное онемение в груди, будто сердце разом превратилось в ком колотого стекла.

И тогда ладонь засветилась ровным, холодным, белым светом, словно под кожей вспыхнула лампа. С резким, хриплым выдохом, с каким каратист ломает плиту, он присел и описал в воздухе широкую дугу. Метра два в диаметре.

Там, где прошла рука, повисло сияющее кольцо, будто в пространстве врезали светящийся обруч. На мгновение все замерло. Затем серая стена лаборатории в пределах круга стала стремительно чернеть, ее поверхность затрепетала, запрыгали искры — крошечные молнии, рвущие ткань самого пространства.

Да-да, это был он, портал.

Внутри светящегося круга, словно в гигантском иллюминаторе, зиял полумрак знакомой до слез лестничной клетки. Яркий луч с улицы бил в узкое окно, выхватывая из полутьмы трапецию света на пыльном каменном полу. Этот свет имел иной оттенок — желтый, теплый — невыносимо родной после стерильного сияния марсианских ламп. Побелка на стенах, знакомая дверь с облупившейся краской... Пахло. Пахло затхлостью, дешевым хвойным освежителем и чужой жизнью. Его дом. Тот самый, где прошли тринадцать лет счастья. После кроваво-красных марсианских пустошей это было настоящее чудо.

Хотя он и ожидал такого результата, но глаза его удивленно округлились. Воздух с шипением вырвался из легких — он не дышал все это время. Получилось, черт возьми! Будучи физиком, и неплохим, он знал о существовании 'кротовых нор' — 'туннелей' в пространстве-времени, соединяющими две удаленные точки Вселенной. Их еще называли мостами Эйнштейна-Розена. Вот только прожечь дыру в пространстве-времени требовало технологий и энергий сравнимых с мощностью галактик. А он создал 'дыру' силой мысли и взмахом руки. Невероятно!

— Да! — вырвалось сдавленным, сиплым криком, и крепко сжатый кулак стремительно поднялся вверх в триумфальном, почти детском жесте победителя. И только после этого он смог спокойно думать о совершенном им 'чуде'.

'Старик Артур Кларк, ты даже не подозревал, насколько ты прав. 'Любая достаточно развитая технология неотличима от магии'. Мы и вправду пещерные люди. А я только что стащил у богов спичку'.

И этот восторг тут же наткнулся на ледяной страх, точивший его изнутри. А что, если это галлюцинация и нет никакого экстремального могущества? Что если его настоящее 'я' бьется в смирительной рубашке на койке в белградской психушке, а все это — лишь сложный побег разума?

Замер. Ровный гул земного транспорта, приглушенные голоса, где-то хлопнула дверь, зашумела вода в трубах. Жизнь. Настоящая, земная, пахнущая домом. Ни один симулятор или галлюцинация не могли передать эту святую, пронзительную бессмыслицу чужого быта, которого нельзя сымитировать.

Марк почти растерянно оглянулся на лабораторию. Так... что-нибудь взять с собой? Отрицательно махнул головой. Нечего брать здесь — все казенное и абсолютно ненужное дома!

Один шаг — и он преодолеет миллионы километров, отделявшие красные пески Марса от зеленых лужаек Земли. Перегнулся через край портала и провел пальцами по пыльному полу на той стороне. Выпрямился. На кончиках пальцев осталась грязь. Сосредоточился и пыль бесшумно упала. 'Слишком мелко для экстремального могущества? Плевать!' — подумал с вызовом.

Он поправил воротник, потер щеки ладонью, хмыкнул недоуменно и, одновременно с удовлетворением, и вновь стал самим собой.

Последний взгляд на металлический шар Тангатоса, холодно поблескивавший в марсианском свете в метре за спиной. Глубокий вдох. Шаг.

Посреди побеленной стены отсвечивали металлом двери лифта. Позади по-змеиному прошипело. Оглянулся. Так и есть — портал бесследно исчез.

Краем глаза поймал движение — в углу, под потолком, красный огонек камеры наблюдения судорожно замигал, зашевелился, наводясь на него. Нежданного гостя из глубин космоса. Марк бросил на камеру короткий, безразличный взгляд.

Пусть смотрят. Земные правила его больше не касались.

Направился к двери, где прошлая жизнь. Над ней успокоительно горел желтый огонек — это означало что дома кто-то есть.

А вдруг... а вдруг у Анны кто-то появился? Имеет ли право он, навечно застрявший на Марсе, порицать за то, что она захотела обыкновенного женского счастья? Марк не знал, но лицо уже кривилось от мучительной ревности. Каждый шаг становился все медленнее. У двери остановился и прислушался. Тихо. Это было стыдно, словно подглядывать через просверленную дырку в женской раздевалке, но он ничего не мог с собой поделать. Экстремальное могущество позволяло много что, в том числе такую мелочь, как видеть сквозь стены.

Младшая, в детской, самая беззаботная, тихо возилась с куклами, а Гоша восседал перед персональным терминалом— готовил домашку. Анна, в гостиной, замерла перед стеной-телевизором. Шла какая-то глупая комедия. С экрана доносился заливистый смех. Под звуки чужого веселья по лицу жены беззвучно катились слезы, но губы не шевелились ни в улыбке, ни в рыдании. На столике рядом стояла выцветшая фотография в пластиковой рамке. Анна в белом, свадебном платье до земли, и он в черном, строгом костюме.

Марк ощутил облегчение и, одновременно, как в душе разливается непривычное, давно не посещавшее спокойствие.

Его карточку-пропуск давно аннулировали, но она ему была и не нужна. Он приложил ладонь к холодной стали замка. Под пальцами заиграло золотистое сияние. Раздался тихий щелчок, и тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону. Он зашел в дом.

Торопливо прошел мимо белых шкафов-купе в коридор и ворвался в детскую. Мгновенное удивление на личике дочки сменилось безудержным восторгом.

— Па-а-апа! — этот радостный визг, наверное, услышали на все десять этажей. И она уже летела к нему, вскинув ручонки навстречу, — к самому родному, после мамы, человеку на свете. — Я знала, что ты придешь!

Он подхватил легкое тельце и, заливаясь счастливым хохотом, закружил в воздухе. Никогда еще он не был так счастлив! К ним тут же подскочил Гоша. Марк, не выпуская дочь, свободной рукой притянул к себе старшего. 'Как же они подросли!' Дочка без умолку лепетала что-то радостное, а сын молча, крепко вжимался лбом в его плечо. Он дома. Наконец-то он дома!

И тут он услышал сдавленный вскрик. Поднял взгляд. В дверях гостиной замерла Анна. Бледная, с глубокими синяками под покрасневшими глазами. Она сжалась, словно затаившаяся птица. А в ее глазах читалось столько смятения, смешанного с тем же восторгом, что и у детей, что у него внутри все перевернулось. Все смешалось: радость, боль, смирение... А после нахлынула такая безмерная, незнакомая нежность, что у него перехватило дыхание.

Он осторожно отпустил сына, дочка мягко соскользнула с рук на пол.

Несколько быстрых, порывистых шагов. Обнял жену и закружил, прижимая к себе с такой силой, будто пытался одним мгновением наверстать все потерянные дни и месяцы. Когда ее ноги снова коснулись земли, она замерла на миг, а затем ее руки обвили шею мужа, и женское тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Он чувствовал, как безудержно дрожат ее плечи, слышал прерывистый шепот и ощущал на лице ее бессвязные, торопливые поцелуи. В этой сцене было что-то неуловимо знакомое, будто ожил кадр из старой, полуторавековой хроники — так же плакали, не в силах вымолвить слова, жены, матери и сестры, встречая мужчин, вернувшихся с войны.

— Прости, — прошептал, прижимаясь губами к ее виску. — Прости, что так долго.

Она лишь сильнее вцепилась в него, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Дети обняли их, создав хрупкое, но неразрушимое кольцо, внутри которого не было места разлукам и страхам. Его ждут здесь и любят. И, если это не счастье, то какое оно?

И только тогда коридора выплыл отполированный до зеркального блеска шар, размером с футбольный. Бесшумно завис у плеча Марка.

Анна покосилась на него, в глазах мелькнул страх.

— Что это такое? — ее горячее дыхание коснулось уха Марка.

— Друг. Настоящий друг!

Анна смотрела на мужа странным, изучающим взглядом.

— Но как... Я не понимаю, как ты оказался здесь? 'Енисей' же прилетает только через десять дней? — от волнения в ее голосе проявился сербский акцент, — Или... я что-то не знаю?

— Я все расскажу, терпение! Но сначала торжественный ужин! — бережно подхватил Элю, свободную руку с почти рыцарским поклоном предложил недоумевающей Анне — она еще не начинала готовить. Повел семью на кухню.

Глаза Анны недоуменно расширились — уж слишком аппетитные запахи доносились из-за открытой двери. Ее взгляд скользнул к металлическому шару 'друга', застывшему в воздухе за спиной мужа.

'Ее рыцарь не только спас ее и вернулся живым из похода на дракона. Как я счастлива!' — и хмельная, словно от доброго бокала любимого 'Домейн Бояр', улыбка скользнула по женским губам.

Обеденный стол, застеленный белой и блестящей льняной скатертью с скромным ужином на четверых: тартар из мраморной говядины, омар под соусом из шампанского и блюда с тонко нарезанной ветчиной, колбасами разных сортов и сырами. Завершала сервировку бутылка 'Шато Марго' в серебряном ведерке, того года, что Анна называла своим самым счастливым, а для детей запотевший хрустальный кувшин, где в лимонаде, посреди 'серебряных' кубиков льда, плавали зеленые листочки мяты и дольки цитрусов. Быть может, это смешно и нелепо для его нового могущества, но Марк жаждал этих простых, осязаемых удовольствий. Нормальной жизни. Хотя бы на вечер.