Нирани, Тирэшта, говорю я без слов, пойте! Я догоню вас.
Их голоса сплетаются с другими, растворяются в звездном свете. Только ненависть остается со мной.
Сквозь закрытые веки я вижу свет своей звезды: сияющая, багровая, она раскалывает небеса, вонзается в меня последним вдохом, последним биением крови, последней мыслью:
Я вернусь. Я уничтожу их.
* * *
"Силой добродетели и оружия мы стерли темный народ с лица земли, уничтожили следы их магии, распахали поля и построили города, как подобает людям. Но полностью сокрушить зло нам не удалось: немногие выжившие прячутся теперь среди нас. Притворяются людьми, ничем не выдают себя, выгадывают время.
И потому помните: наши дома, устои и жизнь всегда под угрозой. Враги лишь выжидают, чтобы нанести удар".
17
Восставшая А.А. Надежда для монстра 12k "Статья" Фэнтези
Надежда для монстра
Я слишком хорошо помню ее, чтобы сдаться... Как бы пафосно ни звучало...
Ужасна ли наша раса? Монстры мы или боги? Кто скажет... Кому в этой жизни дано право судить и рассуждать о райском и адском?
Нас называют демонами, чудовищами, темными ангелами. Мы именуем себя эмпирами. Питаемся феромонами и эндорфинами, пожираем любовь, как любят поэтично выражаться старейшины.
Наверное, отчасти так и есть. Мы соблазняем смертных и оборотней, заставляем пройти через все тяготы и сладости страсти. Влечение, трепет взволнованного сердца, неутолимая жажда близости, наконец, слияние тел... И в момент, когда партнер возносится к вершинам блаженства, — а мы дарим такое удовольствие, какое никто не доставит, — поглощаем кровь жертвы. Божественную амброзию, исполненную невыраженных эмоций, стонов экстаза, любовной магии. Увы! Чтобы насытиться, эмпир вынужден осушить соблазненного до предела. Ведь в крови жертв веществ, нужных нам как воздух, ничтожно мало. И дело не только в голоде, пожирающем изнутри, превращающем в зверя, алчущего живительный нектар, несущий силы и мощь, дарящий совершенное тело. Дело еще и в том, что, не утолив жажду полностью, мы начинаем разлагаться. Да, да, именно разлагаться подобно трупам, только заживо.
Сначала трескается и сходит кожа, выпуская наружу желтовато-прозрачную лимфу и темно-бордовую, почти черную кровь. Затем мускулы отваливаются от костей кусками гнилого мяса, обильно сдобренного молочного оттенка гноем. Внутренности выпадают наружу как яблоки из перевернутой корзины. И, наконец, ломаются кости, крошатся, словно крекер, сплющенный между пальцами.
Думаете, после этого мы умираем? Нет! Лишь когда остатки скелета рассыпаются в прах, приходит долгожданное успокоение. Потому что только в этот миг наконец-то отмирает и мозг.
Причем боль — лишь вершина айсберга... Хотя сравнить ее с любыми телесными муками смертных — все равно что поставить в один ряд пламя свечи и солнечный протуберанец...
Вам и вообразить сложно, каково испытать одновременно страдания от десятков ран, переломов, травм и еще бог знает чего...
Но самое ужасное все-таки — унижение, отвращение к самому себе.
Однако едва тело оказывается на грани разложения, эмпиры почти перестают контролировать инстинкт самосохранения. Древний и непоколебимый, он заставляет делать то, чего не хочешь, подчиняет и ломает, как ветер сухое дерево.
В такие минуты отчаянно завидуешь детям. До двенадцати лет они живут как смертные, едят и пьют обычную пищу, свободны от жажды гормонов! Вечная же молодость эмпиров кажется насмешкой природы, требующей непомерную цену.
Я пытался умереть. Заперся в холодной пещере, каменном мавзолее, завалив вход гигантскими булыжниками. Думалось, все шло хорошо. Но... она пришла через портал.
Снаружи. Но пространственный коридор зацепил гору, та дрогнула, осыпав к подножью груду камней, и... завал у входа в мое убежище разрушился. Булыжники стремительно ухнули вниз, чтобы затем со всей силой удариться о твердь сухой земли. Не успел я осознать происходящее, как уже держал ее на руках.
Судьба будто смеялась мне в лицо! Лишь особая энергия араччи утоляла голод эмпира лучше самой мощной дозы гормонов из тел десятка любовниц.
Я сжал в руках хрупкое тело незнакомки, чья аура буквально кричала о том, что передо мной дочь Аллена — властелина драконов, прародителя новой расы. Однажды он приходил в наш мир за каким-то артефактом. Золотой ящер с венцом рогов на голове, горделиво выгнутой "лебединой" шеей, и глазами цвета молодого янтаря, внутри которых то вспыхивали, то гасли алые искры.
Обратившись человеком, — эта раса способна принять любое обличье, — Аллен выглядел не менее впечатляюще. Мускулистый, могучий, с волосами как языки пламени. Такой же была и нарушительница моего спокойствия. Телом — человек, аурой — дракон, как и все араччи. Длинные волосы цвета огня легли на руки, золотисто-карие глаза обожгли полным ужаса взглядом, стройное сильное тело сопротивлялось железной хватке.
Она узнала меня. Некоторые дети Аллена, впервые попав в наш мир, видят эмпиров такими же, как и люди. Прекрасными юношами и девушками с копнами кудрявых золотых волос (ну да, мы все одной масти), глазами цвета неба или моря и фигурами, которым любой бы позавидовал. Смертных и оборотней восхищает наша кожа, совершенная, без единого шрама или прыщика, гладкая и нежная. У мужчин-сородичей нет растительности на лице, а у женщин формы такие, что и мертвый соблазнится.
А вот эта араччи сразу поняла — кто я. Хотя, готов поклясться, очутилась в нашем пространстве впервые.
Еще один нерадивый куратор-дракон послал ученицу на верную смерть! Конечно! Они же проверяют миры для тренировки скачков через порталы лишь по условиям среды, забывая, какие опасности таятся на чужих планетах. Какие чудовища обитают там... Драконам они не страшны, но не хрупким араччи... Ужасающая небрежность и легкомыслие горе-наставников несет бесславную погибель многим из них.
Как отчаянно вырывалась девушка, и как отважно я боролся с инстинктами, неумолимо отключавшими сознание! Связные мысли уходили, терялись, оставляя после себя лишь короткие звуки, слова, словно отголоски чего-то, осколки фраз. Но затем и они вдруг растворялись, поглощенные и уничтоженные зверем внутри меня.
Я проигрывал, понимал это, но ничего не мог поделать. Как и она. Вырваться из хватки эмпира существу с человеческим телом... увы, невозможно. Острые ноготки незнакомки оставляли на моей коже длинные следы. Ссадины быстро расползались, превращаясь в зияющие раны, приоткрывающие кости и сухожилия. Я слишком долго не ел, вот о чем говорил сейчас организм эмпира, медленно, но верно теряющего власть над собственным разумом.
Сквозь тонкий трикотаж одежды жертвы отчетливо ощущалось, как напряжены ее мышцы, понимая, что араччи из последних сил борется. Какая же умничка! Не сдается, подобно некоторым, слабым духом, вдруг осознавшим, с кем свела их судьба! Не молится и не просит пощады! Она просто чудо! Огневласое чудо в моем мрачном мире, жизнь которого скоро угаснет.
Перестаю связно мыслить. Тело больше не подчиняется, аура сама пуповиной подключается к двум главным чакрам араччи, и энергия льется, льется, льется в истосковавшиеся по пище члены.
Тот экстаз, то блаженство, что я испытываю сейчас, нельзя сравнить ни с чем, испытанным вами, другие народы. Ощущение — будто паришь среди облаков, все тебе подвластно, и даже великаны-горы выглядят уже не столь впечатляюще.
Аура девушки оставляет во рту сладко-пряный привкус с мятным послевкусием. Такое абсолютно безумное сочетание, противоречивое и оттого особенно прекрасное.
Мышцы наполняются огнем, силой, первобытной мощью. В голове легко-легко... Мир вокруг оживает. Еще недавно блеклые цвета обретают яркость, звуки рассыпаются на миллионы нот, осязание позволяет различить даже то, как кровь течет по сосудам жертвы.
Только теперь замечаю, что глаза ее закрыты, сомкнутые веки вздрагивают, повторяя движения нежных детских губ. Миловидное личико белее снега. Тело становится мягким, тугие мышцы перестают сопротивляться, подчинившись неизбежному.
Колени араччи подкашиваются, и не держи я ее крепко-крепко, дочь Аллена просто рухнула бы на каменную равнину горного плато. Руки ее плетьми падают вниз по воле притяжения. А я продолжаю испытывать неистовое блаженство, насыщаясь энергией драконов, почти не понимая, что происходит, не в силах признаться самому себе, как близок конец жертвы. И так всегда. Если бы мы могли останавливаться! Если бы самоконтроль возвращался! Но нет! Он уходит, оставляя эмпиров на волю инстинктов, а затем на суд совести. У большинства сородичей ее нет вовсе. Но я, увы, другой. Всякий раз оплакиваю жертв, пытаюсь изолировать себя, запереть, но что-то неизменно мешает. Как и сегодня, в этот злополучный день. Я тот самый крокодил, роняющий слезы на растерзанные тела. Безжалостный хищник, несущий внутри каплю рассудка и морали. Зачем? Кто знает... Может, в том насмешка природы, сотворившей из нас монстров, может, смысл бытия.
Слух становится настолько тонким, что я внимаю рваному дыханию араччи и редким ударам сердца, слабеющим с каждой минутой.
Где-то на задворках сознания рождается мучительное желание прекратить. Но зверь внутри не дремлет, подкидывая все новые и новые невероятные, невиданные ощущения, чтобы я забыл, не думал, не переживал. Дабы наслаждался добычей, пока в ней есть еще хоть капля потрясающей субстанции, именуемой аурой дракона.
Видимо, это конец... Очередной бесславный конец существа гораздо лучше любого эмпира! Араччи выдыхает в последний раз и безжизненно виснет на моих руках...
Я понимаю, что никогда не прощу себя, буду мучиться, презирать и ненавидеть собственную сущность. Внутри рождается отчаяние. Глухое, тягучее, буквально приминающее к земле...
Но тут девушка стонет, и веки ее открываются. Где же темно-карие глаза, изучавшие новый мир еще полчаса назад? Меня гипнотизируют желтые зрачки ящера, какие наблюдал лишь у одного существа. Того, перед кем преклоняются многие, и я в том числе. Будто сейчас на меня смотрит не араччи, едва научившаяся путешествовать по мирам, а сам великий Аллен.
Вместе с полным и безоговорочным возрождением тела ко мне возвращаются все способности эмпиров. Я вновь могу в мельчайших деталях, оттенках видеть ауру. Не просто чувствовать, но и видеть! Мы предпочитаем не делать подобного в момент кормежки, но дар включается сам, в один миг перестроив зрение.
И я смотрю на прозрачного дракона — золотого как Аллен, с короной рогов на голове и гигантскими крыльями, распластанными по камням...
Внезапно... время останавливается. Замирают на половине движения ветки кустарника, склонившиеся под порывом сурового горного ветра. Стихает и сам бриз, секунду назад развевавший мои волосы и полощущий пряди араччи словно пламя костра. Случайно оброненный деревом лист левитирует, пронизанный стрелами лучей жгучего полуденного солнца.
Кажется, окружающий мир — всего-навсего кадр поразительно реалистичного фильма, задержавшийся на экране по воле пытливого зрителя. Вдруг сознание возвращается, а вместе с ним и способность контролировать собственное тело, инстинкты, действия. Поспешно отрезав пуповину от ауры девушки, облегченно вздыхаю — она ожила! Это невозможно, немыслимо, но происходит у меня на глазах!
Готов поклясться, араччи погибла, истощенная энергетически, подобно тому, как вянет прекрасный цветок, лишенный влаги. Сердце ее не билось, а члены начинали холодеть. Может, сам великий Аллен воскресил родную дочь?
Не так ли восстали из мертвых араччи, сестры незнакомки, воспетые легендой моего мира? Мифом, повествующим о том, как однажды вождь великого племени возродил шестерых дочерей благодаря все той же пуповине, связывающей родителей и детей, возлюбленных, сестер и братьев.
Аура дракона мгновенно подключается к космическому каналу энергии, восполняя отнятое мною. Боже! Неужели я это сделал? Неужто остановился?
Не верится в случившееся. Я пил араччи десятки раз и никогда не мог вернуть самоконтроль прежде, чем убью жертву.
Девушка стонет и медленно приходит в себя. Тело ее буквально светится жизнью, мускулы натягиваются как тетива лука. Понимая, что сейчас араччи вновь начнет вырываться, отпускаю ее. Незнакомка отскакивает подальше, создает портал и исчезает в его синевато-сиреневой мгле...
А я продолжаю стоять, глядя на место, где только что яркое полуденное солнце очерчивало ее ладную фигурку... Шестое чувство подсказывает — великий Аллен освободил меня от нестерпимого бремени жажды, научив питаться, не убивая добычу. Дал надежду...
Надежду для монстра.
18
Турскова Т.А. Ивана 19k Оценка:9.00*3 "Рассказ" Фэнтези
1.
Тяжелые вести бродят по замку.
Ох, тяжкие...
В самую весну, как луне смениться да молодому графу из столицы приехать, занемог старый граф. Не помогли старику ни травы, в полночь над рекой рванные, ни лекари да снадобья заморские, ни крестик кипарисовый, освященный, с самой Афон-горы привезенный святыми отцами-бенедиктинцами.
Две недели болел старый граф, две недели с постели не вставал. На тринадцатый день в беспамятство впал, сын приехал — и того не узнал, не очнулся.
На пятнадцатый день умер старый граф.
Сын его, Ладислаус молодой, отца похоронил честь по чести, как у людей полагается; сорок служб отслужил — на небе звон колокольный слышно было, поминки по отцу справил — куда там столичным вельможам! Да только тем все и кончилось. Ни траур носить, как достойные люди носят, ни по святым местам — за упокой души отцовой помолиться — ничего этого молодой граф делать не стал. Затворился в верхних покоях, вина приказал подать да окна занавесить плотнее.
И нет его — от восхода и до самого заката.
Тяжелые вести бродят по замку.
Ох, тяжкие...
Священник приходил из церкви, что под горой — приказал молодой граф гнать священника. Лекарь приходил — и его гнать было велено в три шеи. Никого не впускал, от пищи отказывался да пил беспробудно, а по ночам, слышно, бродил по замку, и странные дела в том замке творились.
А на тринадцатый день после сороковин — как громом ударило: слег молодой Ладислаус. И ни молебны, ни травы, ни курения с притираниями помочь не могли.
"Сглазили!" — шелестели старухи.
"Бог покарал..." — крестились монахи.
Ну, Божья то кара или дьяволовы происки — а только таял молодой граф, словно свечка воску белого у алтаря в храме Господнем, на глазах таял.
Тяжелые вести...
Ох, тяжкие...
И вот, вторая неделя к концу пошла, граф молодой, слышно, обеспамятел уж — стало табором под горой, на речном берегу, племя египетское.
2.
Ладислаус медленно приходил в себя.
Что-то настойчиво пульсировало багровой жилкой в глубине бархатистого агатового мрака, что-то выталкивало его из небытия, словно тонущего пловца — из глубокого речного омута к свету, воздуху, жизни, — и, прислушавшись, Ладислаус понял: это сердце.
Его сердце.
