| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Глава четвертая
От «российского Иерусалима» к «славянским Помпеям»
Оглядываясь в воспоминаниях на Киев своего детства (в конце XVIII века), барон Филипп Вигель писал:
Во дни оны Киев был проезжий, пограничный город и почти столица Малороссии; кругом его были расположены войска; в нем стекались и воинские чиновные лица, и украинские помещики по делам и тяжбам, и великороссийские набожные дворяне с семействами для поклонения святым мощам, и, наконец, просто путешественники, которые для развлечения посещали тогда южную Россию, как ныне ездят в чужие края.[161]
Киев считался кульминацией «малороссийского тура», без посещения древней русской столицы, без поклонения киевским святыням вряд ли можно было считать поездку сколько-нибудь удачной.
Российские путешественники находят в Малороссии два города, где безошибочно узнают собственную историю. Первым была Полтава, место знаменитой победы Петра Великого над Карлом. Россия, как все еще считают в начале века, родилась «с гением Петра». На поле Полтавской битвы путешественник мог почувствовать себя присутствующим при родовых схватках великой империи.
Это, впрочем, была «новая» Россия, европейская и просвещенная. Прикоснуться к источнику России «древней» путешественник ехал в Киев.
Поездка в Киев — безусловно, часть общей моды — имела, однако, и более глубокий смысл. Подъезжая к городу, путешественник начинал замечать вокруг себя толпу богомольцев, и чем ближе к Киеву, тем более многочисленную. Паломников путешествующий встречал везде: на почтовых станциях, в местечках и селах, на дорогах, вместе с толпой богомольцев путешественник переправлялся под Киевом через Днепр. Он становился частью массы странников и — вольно или невольно — начинал думать о себе как о паломнике к святым местам.
Киев был едва ли не крупнейшим центром паломничества в Российской империи. Его православные святыни и реликвии — Печерская лавра с мощами святых угодников в пещерах, Михайловский монастырь с мощами святой Варвары — ежегодно приводили в движение десятки тысяч паломников со всех концов государства (некоторые из путешественников считали, что в Киеве бывает до ста тысяч богомольцев). Пик киевского паломничества приходился на храмовый праздник Печерского монастыря — Успение Богородицы. Шли на богомолье в Киев, исполняя некогда взятый обет, в надежде получить от святых мощей исцеление или замолить грехи. Киев считался местом, где человек способен искупить преступление, и в начале XIX века некоторым провинившимся перед законом даже заменяли проживанием в Киеве уголовное наказание. Таким образом, например, оказался в городе один из первых киевских «археологов» Александр Анненков — за особо жестокое обращение с крестьянами; позже богомольем в Киеве заменили заключение убийце Михаила Лермонтова — Мартынову.
Значение Киева и паломничества в Киев для коллективного сознания украинцев очень точно передал Иван Переверзев, автор изданного в 1788 году «Топографического описания Харьковского наместничества»:
Жители Южной России, отлученные одни от других расстоянием, различным чиноправлением, гражданскими обычаями, речью, некоторые и религиею (униею), обращают на себя взор зрителя, не без знания примечающего. Когда они собираются для поклонения в Киев с востока, от Волги и Дону, с запада, из Галиции и Лодомирии и ближе к Киеву лежащих мест, взирают один на другого не так, как на иноязычного, но будто однородца, однако много отчужденного в словах и поступках, что для обеих сторон показывается странным явлением; но вообще все сии рассеянные одноземцы и доныне сохраняют сыновное почтение к матери древних своих жилищ, граду Киеву.[162]
Привычная метафора для Киева в путевых дневниках XIX века, как и в воспоминаниях путешественников, — «российский Иерусалим».
Поклонение святым местам Киева было едва ли не главной целью посещения Киева царственными лицами, спорадических в течение XVIII века и все более частых в первой половине XIX века. В Киеве для «порфирородных богомольцев» разрабатывают, так сказать, стандартный маршрут: Печерская лавра с осмотром Успенской церкви, Софийский собор, Михайловский монастырь, Пещеры, Андреевская церковь. В начале XIX века такую «обзорную экскурсию» высочайших лиц будут называть «путем богомольца». Екатерина II, которая в течение трехмесячного пребывания в Киеве должна была пройти по маршруту не один раз, выстоять на многочисленных литургиях и выслушать не одну речь, едва сдерживала свое раздражение от «скучного Киева», но покорно выполняла надлежащие действия. Во времена Александра I и особенно Николая I императорская семья посещает Киев регулярно. Как понимали современники подобного рода активность, видно из названия брошюры, изданной по случаю визита в Киев в 1837 году великого князя Александра Николаевича: «Известие о посещении святых мест в Киеве благоверного государя наследника, цесаревича и великого князя Александра Николаевича». Подобного рода «описания» паломничеств составляют после каждого визита (даже митрополит Евгений Болховитинов станет автором одного из них).
Какими бы ни были мотивы путешественника в его путешествии по Малороссии, подъезжая к Киеву, он начинал воображать себя паломником, ощущать в душе религиозный восторг от скорого посещения православных святынь Киева. К религиозному чувству прибавлялись и переживания живописного пейзажа.
Как правило, путешественники подъезжали к Киеву с левого берега, и величественная картина «златоверхого города», открывавшаяся их взглядам, настраивала прямо на мистический лад:
На западной части небосклона, над серою грядою тумана, открылся Киев. Священный город стоял как бы на воздухе или на небе, и лучи восходящего солнца, горя на златоверхих его храмах, представляли зрелище величественное и на земле новое![163]
Ни один из путешественников не упустил случая излить на страницах своего путевого журнала экзальтированные впечатления от созерцания «с вечностью спорящей твердыни России» (фон Гун), «священного города» (Глаголев). Князь Долгоруков въехал в 1810 году в Киев с противоположной стороны, но и он на обратной дороге «окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал восторгов». Природа и Творец приходили на ум Лёвшину при первом же взгляде на Киев:
Вид города, в котором предки наши получили первое понятие о всемогущем Творце; вид храмов Божиих, скрывающих в себе столько священного, и торжествующая при восхождении солнечном природа возбудили во мне высокие и приятные чувствования.[164]
В 1832 году на пути к «Юго-Западному краю», где он должен был после польского восстания «обустраивать» учебные заведения, Киев посетил Иван Сбитнев. Его «путевые заметки» прекрасно передают то состояние полурелигиозного экстаза, полуантикварного увлечения, которое испытывал путешественник на подступах к Киеву:
Можно ли равнодушно приближаться к Киеву, особенно в первый раз, как я тогда, этому богатому некогда городу, где развилось ядро государственного быта России, началось христианство, быстро разлившееся по славянским племенам! С чувством благоговения я посетил Печерскую лавру, поклонился святым мощам угодников Божиих в ближних и дальних пещерах; посетил также Софийский, Михайловский и Николаевский соборы и Братский монастырь. С трепетом, с благоговейным чувством приближался я к тому месту в овраге, где князь Владимир крестил народ свой в христианство.[165]
Между тем, все больше столичных путешественников отправлялись в Киев не с богомольной целью, но с археологической. Конец XVIII века ознаменовался открытием классических древностей Северного Причерноморья. Вместе с новоприсоединенными ориентальными землями Оттоманской Порты и Крымского ханства Россия неожиданно стала обладательницей остатков античной цивилизации. Открытие руин греческих городов интриговало и возбуждало воображение антиквариев и ученых. Малороссия казалась естественной дорогой к классическим городам Причерноморья. Остатки античной Ольвии были открыты в имении Ильи Безбородко Парутино (Ильинское). Князь Долгоруков посетил их и осматривал, Юлиан Немцевич видел добытые там античные предметы у жителей Одессы[166]. Ермолаев и Бороздин осматривали привезенные из Парутино артефакты в другом имении графа вблизи Чернигова. Незадолго до этого ученый мир России переживал своего рода первую научную сенсацию: в 1793 году на Тамани, где, как полагали, находилась античная Фанагория, была найдена древнерусская надпись. Автор находки Павел Пустошкин доживал свой век «в счастливом климате Малороссии» отставным вице-адмиралом. Здесь, в Лубнах, его посещал в 1816 году и осматривал его коллекцию итальянских картин Лёвшин. Находка «Тмутараканского камня» оказалась необычайным открытием: она не только окончательно решала один из крупнейших споров историографии XVIII века (о местонахождении древнерусской Тмутаракани), но и обещала подобного рода находки русского присутствия в Причерноморье в будущем. Камень, правда, возбудил спор иного рода: некоторые его считали поддельным. Не удивительно, что первая археологическая экспедиция на Украину — Бороздина и Ермолаева в 1810 году — предполагала достичь Тамани и разыскать там более надежные остатки русского присутствия.
Секулярное открытие Киева, таким образом, происходило по следам религиозного паломничества, а первые путешественники в город были столько же благочестивыми паломниками к святым местам, сколько и туристами, заинтересованными в истории и исторических раритетах. В 1823 году Михаил Сперанский писал, собираясь ехать в Чернигов: «Может быть, оттуда, по близости взгляну я на Киев и святые его древности»[167]. Подчеркнуто «древности», но их соседство со «святостью» не случайно. Мода, паломничество и археологические поиски соединились в начале XIX века, чтобы привести к «открытию Киева» для русской публики.
«Открытие» в данном случае не является лишь метафорой. Несмотря на то, что Киев (вместе с остальной Малороссией) находится в составе Российского государства с середины XVII века, сведения о нем в российской публике до начала XIX века остаются очень, так сказать, теоретическими, литературными. Киев занимает чрезвычайно важное место в российской истории и, в общем, в сознании, но знания о реальном городе Киеве крайне ограниченны. Большинство начитанных путешественников считает Киев таким, каким он предстает на страницах летописи — величественной столицей. Уезжая в Киев, они ожидают найти видимые и очевидные следы древнего величия: соборы и дворцы или хотя бы впечатляющие остатки этих сооружений, благородные руины вроде Помпей или Геркуланума.
Екатерина II была первой «ученой» путешественницей в Киев. Она считала себя приличным историком, как раз перед поездкой написала собственную версию истории Киевской Руси и вообще знала о Киеве столько, сколько можно было знать в XVIII веке. Императрица готовилась к поездке тщательно. В 1785 году для нее была составлена краткая записка о киевских древностях, а в 1786 году (еще до начала странствий!) была издана книга под заглавием «Путешествие ея императорского величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году», где излагалась история города и предоставлялось краткое описание его древностей и топографии. Об ожиданиях Екатерины от города, к сожалению, ничего не известно, но тон ее писем из Киева свидетельствует о разочаровании: древностей в Киеве нет, как нет и самого древнего города. В письмах к Павлу, к барону Гримму, другим адресатам императрица однообразно и почти теми же словами жалуется, что «ищет и не может найти» Киев:
Странен здешний город: он весь состоит из укреплений да из предместий, а самого города я до сих пор не могу доискаться; между тем, по всей вероятности, в старину он был по крайней мере с Москву.[168]
То же императрица писала и к сыну:
С тех пор, как я здесь, я все ищу: где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разрозненные части зовутся Киевом и заставляют думать о минувшем величии этой древней столицы.[169]
С подобными ожиданиями найти остатки исторического города подъезжал к Киеву граф Сегюр, вместе с другими посланниками сопровождавший императрицу в южном путешествии:
Подъезжая к Киеву, испытываешь то особенное чувство уважения, какое всегда внушает вид развалин. К тому же живописное расположение этого города придает прелесть первому впечатлению; смотря на него, вспоминаешь, что здесь колыбель огромной державы, долго пребывавшей в невежестве, от которого она освободилась не более, как лет за сто, и теперь стала так огромна и грозна.[170]
Граф также обманулся в своих ожиданиях. После экскурсии по городу («когда мы осмотрели эту древнюю столицу с ее окрестностями») на вопрос Екатерины о впечатлении, которое производит Киев, граф ответил: «Киев представляет собою воспоминание и надежды великого города». Этот афоризм очень удачно передает, чем Киев был и как его видели путешественники: современный город ничего не значил; его представляли в прежнем блеске и могуществе, надеясь на их восстановление. Киев был только в прошлом и будущем. Поиски руин не были неуместными в Киеве. Контраст между необычным образом города в летописях и хрониках и действительным его плачевным состоянием небольшого городка всегда сопровождал Киев. В литературе польского ренессанса это способствовало возникновению топоса руин как особой приметы Киева. Руины в одном образе объясняли то, чем некогда был Киев и что случилось с ним впоследствии. Не все, кто писал в XVI—XVII веках о руинах Киева, действительно бывали в городе. Те же, кто был, видели руин вполне достаточно. Рисунки ван Вестерфельда 1651 года свидетельствуют о том, что в городе оставалось еще немало развалин, довольно впечатляющих размеров. Начнись мода на малороссийский тур столетием раньше, и путешественники вдоволь насладились бы загадочными и меланхолическими руинами. Видимые остатки древнерусских построек начали стремительно исчезать из киевского ландшафта на рубеже XVII—XVIII веков. Жители рассматривали места древних построек как своего рода каменоломни, где добывали строительный материал. Наступившее относительно мирное время, материальное упрочение православной церкви способствовали новому строительству в городе. Стены древнерусских церквей и соборов во второй половине XVII — начале XVIII века разбирали на ремонт и обновление других зданий так тщательно, что порой выбирали даже камень из фундаментных рвов. «Восстановление» и «реставрация» киевских святынь, начатые Могилой и продолженные его преемниками, разрушили больше остатков древней Руси, чем все предыдущие века вместе взятые. Относительно больше повезло Золотым воротам: в течение всего времени они служили въездом в Киев, но и они постепенно пришли в упадок, угрожали обвалом, и их останки в 1750 году были засыпаны землей.[171] К середине XVIII века уже ничто во внешнем облике Киева не напоминало о старине. Когда в 1760 году во исполнение сенатского указа предписано было составить «Описание» города, его автор констатировал:
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
