2АВП РФ. Ф. 0135. On. 24. Д. 7. Л. 76-78, 88-92; Ф. 06. On. 1. Д. 194. A. 8 — 13; On. 2. Д. 318. A. 3 — 4.
ДВП СССР. Т. XXII; 1939 год. Кн. 2. М., 1992. С. 82.
Там же. С. 69.
Там же. С. 72.
Там же. С. 104-106.
Public Record Office. Foreign Office. 371/23689/ Nothern-Soviet Union. P. 7.
Ibid. P. 23.
На чаше весов: Эстония и СССР. 1940 год и его последствия. Таллинн, 1999. С. 13, 15 и др.
Там же. С. 25.
Там же. С. 41.
12Там же. С. 42-43.
Nazi-Soviet Conspiracy and the Baltic States. Diplomatic Documents and the Evidence. L., 1948. P. 37-38.
На чаше весов... С. 23.
Там же.
Там же.
Там же. С. 24.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же. С. 32.
Там же. С. 32-33.
Там же. С. 34-35.
Там же. С. 41-42.
Там же. С. 52-53.
Там же. С. 54-56.
27IlmjarvM. Op. cit. P. 372.
28 Foreign Relations of the United States. Diplomacy Papers. The Soviet Union. 1933-1939. Wash., 1952. P. 949-952.
Public Record Office. F.O. 371/23689. P. 52.
Ibid. P. 87.
См.: Известия. 1939. 2 окт.
Полпреды сообщают: Сб. документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией. Август 1939 — август 1940 г. М., 1990. С. 21.
Известия. 1939. 30 авг.
Полпреды сообщают... С. 107.
The Occupation and Annexion of Latvia. 1939— 1940. Documents and Materials. Riga, 1990. P. 109.
Ibid. P. 109-113.
ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 91-92.
The Occupation and Annexion of Latvia... P. 120.
Ibid. P. 125.
Ibid. P. 126.
Ibid. P. 127.
Ibid.
Ibid. P. 126.
The Diary of Georgi Dimitrov. New Naven, 2003. P. 120.
ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 162-163.
Там же. С. 173-176.
Там же. Кн. 2. С. 69.
Там же. С. 82.
Там же. С. 605.
Там же. С. 617.
Там же.
См.: Урбшис Ю. Литва в годы суровых испытаний. 1939— 1940. Вильнюс, 1989. С. 25.
Там же. С. 27.
Там же. С. 28.
Там же. С. 30.
Там же. С. 31.
Там же. С. 33.
Там же. С. 37.
ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 173— 176.
Documents on Germany Foreign Policy. 1918— 1945. Series D. L., 1937-1945. Vol. VIII: The War Years. P. 188.
The Occupation and Annexation of Latvia... P. 134.
Ibid. P. 153.
Ibid.
ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 168.
Там же. С. 619.
Там же. С. 191.
Там же. С. 178.
Там же. С. 143-144.
Там же. С. 181.
Там же. С. 202-203.
Public Records Office. FO. 371/23678. P. 233-234.
The Diary of Georgi Dimitrov. P. 120.
См., например: IlmjarvM. Op. cit. P. 425 — 428.
4. A.O. Чубарьян
Новые партнеры или союзники? Сентябрь 1939 — весна 1940 года
В
заимоотношения с Германией после августовского пакта заняли главное место в советской внешней политике. Они развивались по двум основным направлениям. Во-первых, в тот период шло активное становление новых ориентиров в отношениях с Германией в экономической, политической, военной и даже идеологической сферах. Во-вторых, советское руководство реализовывало положения секретного протокола, обеспечивающие советское присутствие в Восточной Европе, прежде всего в Польше и Прибалтике. Постепенно в Москве готовились к аналогичным действиям в отношении Финляндии. По всем этим вопросам, естественно, происходили оживленные советско-германские контакты. Советский Союз нуждался в немецкой поддержке своих действий в этом регионе.
Ситуация, возникшая в результате договора от 23 августа, требовала от Москвы выработки определенной политической линии в подходе к отношениям с Германией. При этом необходимо было учитывать многие факторы. В течение ряда лет Москва осуждала германский фашизм, на это были ориентированы все идеологические ведомства и средства информации. Поскольку германский режим и после подписания пакта оставался неизменным, советское руководство должно было как-то объяснить свой новый курс. Конечно, можно было ограничиться чисто прагматическими действиями, решая конкретные внешнеполитические задачи. Но Кремль был заинтересован в долгосрочной перспективе.
В российских архивах нет большого массива документов, которые позволили бы проанализировать процесс выработки позиций в отношении Германии в сентябре — октябре 1939 г. В целом в Кремле были удовлетворены ходом событий после подписания августовского договора с Германией. Советские войска фактически без единого выстрела вернули себе часть территории Польши, населенные украинцами и белорусами; Прибалтийским странам были предъявлены требования, и первые же отклики из Таллинна показали, что запланированное заключение договора с Эстонией было близко к завершению.
Во второй половине сентября, особенно после вступления Красной Армии на территорию Польши, естественно, встал вопрос о демаркации новой советско-германской границы. Формально именно этот вопрос был поводом для очередной встречи. Но он не мог быть причиной для обязательного визита в Москву деятеля столь высокого ранга, как Риббентроп. Вопрос о демаркации оказался второстепенным, а на первый план выдвинулись иные политические проблемы.
И все же конкретные переговоры по поводу точной границы между Германией и Советским Союзом, проходившие между 18 и 22 сентября, послужили формальным поводом для телеграммы Риббентропа Шуленбургу 23 сентября. В ней, касаясь проблемы границ Рейха на Востоке, Риббентроп впервые упоминает о том, что "хорошо бы пригласить Молотова в Берлин", но если это невозможно, то он готов сам приехать в Москву, и далее указывает возможные конкретные даты — 27 или 28 сентября1.
Таким образом, история как бы повторялась спустя один месяц. В августе вопрос о визите Риббентропа в Москву решался буквально в течение двух —трех дней и теперь был решен 24 — 25 сентября, поскольку Молотов ответил, что не сможет в ближайшее время поехать в Берлин.
Судя по германским документам, между 23 и 27 сентября в Берлине оживленно обсуждались новая граница и текст совместного германо-советского коммюнике. Берлин постоянно связывался с Шуленбургом, который почти ежедневно контактировал с Молотовым и Сталиным. И именно для окончательного согласования и подписания документов Риббентроп прибыл в Москву вечером 28 сентября.
Разумеется, участники предстоящих переговоров понимали, что речь будет идти прежде всего о ситуации, возникшей после завершения польской кампании. В связи с демаркацией новой советско-германской границы накануне переговоров встал вопрос и более серьезного политического свойства. Он касался судьбы Литвы. В договоре от 23 августа этот вопрос был лишь обозначен и фактически оставлен до последующего решения.
20 сентября Молотов в беседе с Шуленбургом предложил обсудить судьбу Польского государства2. Через несколько дней в ходе очередной встречи с германским послом он предлагает рассмотреть вопрос об «изменении границы сферы интересов с целью "обмена" Восточной Польши на Литву»3. В Москве, видимо, усматривали такую возможность во время августовских переговоров и в ходе контактов в сентябре.
4*
Несмотря на настойчивые рекомендации Гитлера, чтобы Красная Армия вступила и на территории Восточной Польши, Кремль проявлял осторожность, ограничиваясь территориями, населенными украинцами и белорусами, взяв в качестве рубе-
99
жа реки Нарев, Западный Буг и Сан. Сталин, следуя своей общей линии, не хотел продвижения до Вислы, чтобы не создавать в мире впечатления о новом разделе Польши. Но теперь, в 20-х числах сентября, после взятия немцами Варшавы и вступления советских войск на территорию Польши, Москва посчитала для себя возможным снова заняться территориальными вопросами. На этот раз речь шла о включении Литвы в сферу советских интересов. В Кремле намеревались сделать это, во— первых, обменяв, как мы уже отмечали, часть Восточной Польши на Литву, и, во-вторых, передав Литве Виленский край (с г. Вильно) с соответствующей компенсацией Германии.
Во время предстоящей встречи в Москве Германия должна была решить этот вопрос, поскольку, как это видно из немецких документов, в сентябре в определенных кругах Берлина существовало мнение о возможности перехода Литвы под немецкое покровительство4. Таким образом, вопрос о демаркации советско-германской границы приобретал на переговорах политический характер и связывался со всей ситуацией в Восточной Европе, включая Прибалтику после ликвидации Польского государства. Можно предположить, что решение Берлина о визите Риббентропа в Москву было обусловлено прежде всего желанием обсудить с советским правительством общую ситуацию в Восточной Европе и в мире и перспективы германо— советских отношений.
Итак, 27 сентября в 18 час. самолет Риббентропа приземлился в Москве и с 22 час. этого дня до 3 час. ночи 28 сентября проходила его встреча со Сталиным и Молотовым в Кремле. По данным Архива МИД России, в Москве не существует протокола переговоров, и исследователи имеют дело с записью, которую вел советник германского посольства в Москве Хильгер, причем она была обнаружена не в архивах германского МИД, а в личном архиве посла Ф. Шуленбурга5. Согласно этой записи Риббентроп начал встречу с подробного изложения ситуации на Западном фронте. По мнению германской стороны, до настоящего времени ни англичане, ни французы военных действий не ведут. В то же время немецкий министр заверил советских руководителей, что германская "укрепленная линия представляет собой величайшее сооружение такого рода, которое когда-либо было построено. Эта укрепленная линия идет вдоль всей западной германской границы, включая границу с Бельгией и Голландией. Германия чувствует себя за этой линией в абсолютной безопасности"6.
Далее Риббентроп перешел к главным пунктам переговоров:
1. Дальнейшее формирование германо-советских отношений.
Вопрос окончательного начертания границы.
Проблема Прибалтики, которой, по всей видимости, в настоящее время занимается советское правительство7.
По первому вопросу Риббентроп изложил общую позицию фюрера. Германское руководство поставило в центр общих интересов двух стран их отношение к Англии. В откровенной форме Риббентроп сказал о первоначальном желании Германии иметь дружественные отношения и договоренности с Англией, но после того как Англия отклонила немецкие намерения, фюрер принял решение сделать выбор в пользу Советского Союза, и это решение "является непоколебимым".
Германский министр не упомянул в тот момент об идеологических разногласиях между двумя странами, но отметил, что, несмотря на это, "возможны действительно длительные дружественные отношения между Германией и Советским Союзом. Реальные интересы обеих стран при точном их определении исключают возможность принципиальных трений". Германия приобрела большую территорию Польши; Советский Союз получил выход к Балтийскому морю и установил связь с близкими по крови белорусами и украинцами. По словам Риббентропа, фюрер не стремился к "безбрежным территориальным завоеваниям", а СССР настолько велик, что у него не может быть никаких стремлений вмешиваться в немецкие территориальные дела. Тем самым заложен фундамент для пассивного баланса взаимных интересов.
Далее немецкий министр перешел к "активной" стороне этого вопроса. А она состояла в желании Германии договориться с Советским Союзом в отношении Англии. "У нас полагают, что в английском комплексе существует параллелизм между немецкими и советскими интересами". Если принять во внимание, что Риббентроп при этом сослался на опыт "совместного урегулирования польского вопроса", то становится очевидным, что германское руководство намекало на возможность какого— то соглашения об определении сфер интересов двух стран применительно к упомянутому "английскому комплексу".
Заканчивая этот сюжет, Риббентроп сказал, что "дело шло бы тогда к сотрудничеству на долгие времена, ибо фюрер мыслит крупными историческими категориями". Немецкий министр сообщил, что он привез текст соответствующего совместного заявления и его следует придать гласности. "Германия не ждет военной помощи от Советского Союза, так как она справится с Англией и Францией сама, но смысл совместного заявления состоял бы в том, чтобы продемонстрировать перед всем миром сотрудничество между Германией и Советским Союзом и их согласие в принципиальных вопросах внешней политики".
Мы сознательно столь подробно изложили эту часть заявления германского министра, так как она отражает намерения Германии в отношениях с Советским Союзом. Нацистское руководство в общем плане не скрывало идеологических расхождений между двумя странами и режимами. Но оно переводило вопрос в геополитическую плоскость. Гитлер и его окружение стремились активнее втянуть Советский Союз в антианглийскую деятельность, вплоть до возможного соглашения о судьбе английских владений в Азии. Из приведенных в дальнейшем материалов станет ясным, что в первую очередь они имели в виду Афганистан. Их желанием было выступить с каким-нибудь совместным заявлением антибританского содержания, чтобы застраховать себя от возможного сохранения связей Советского Союза с Англией и Францией.
Следует заметить, что в целом Риббентроп избегал слишком явных формулировок, делая акцент на совпадении политических интересов. Он выделил два вопроса, интересующих немецкую сторону. Первый касался окончательного очертания границы между двумя странами. Германия хотела бы несколько скорректировать протокол от 23 августа и получить район нефтяных месторождений на юге, в верхнем течении р. Сан, а также у Овгустово и Белостока, где находятся обширные леса. Риббентроп объяснял это потребностями в нефти и лесе. Германия выступила против сохранения независимой Польши, поскольку самостоятельность Польши была бы источником постоянного беспокойства.
Второй пункт касался Прибалтики. Риббентроп заявил, что Германия приветствует постепенное решение прибалтийского вопроса, рассматривая предстоящее подписание договора с Эстонией, а затем и с другими Балтийскими странами как первые шаги в этом направлении. Явно выражая одобрение советских планов, Риббентроп сказал: "Мы не заинтересованы в делах Эстонии и Латвии". Напомнив о согласии фюрера дать Советскому Союзу незамерзающие гавани на Балтике, он добавил, что Гитлер склонен передать в сферу советских интересов Литву (как этого хотел Советский Союз), но Германии необходим несколько больший эквивалент за эту уступку, чем ранее предлагала Москва. При этом он провел на карте линию от южной оконечности Литвы в сторону соединения с Бутом.
