Расследование тайной деятельности Кирилло-Мефодиевского общества завершилось в мае 1847 года. Тогда граф Орлов, шеф жандармов и глава Третьего отделения, подал доклад Николаю I. “Открытие Славянского или, правильнее сказать, Украйно-славянского общества началось от студента Киевского университета Алексея Петрова”7, — уточнял докладчик. Петров, сын полицейского чиновника, едва сводил концы с концами. Снимая комнату в одном доме с Гулаком, активным членом общества, он подслушал неблагонадежные разговоры, затем и сам принял в них участие. Услышанное побудило его донести на соседа начальству. По словам Петрова, заговорщики обсуждали, какие меры надо принять для подготовки народного восстания, введения республиканского строя и объединения всех славянских народов. Если того потребовали бы обстоятельства, утверждал Петров, злоумышленники были готовы пожертвовать и членами царской фамилии.
При этом, на взгляд шефа жандармов, допросы членов тайного общества и подробное изучение программных документов показали, что Петров сгустил краски. В организации якобы состояли три человека: Костомаров, Гулак и Белозерский. Деятельность ее сводилась к разговорам. Некоторые знакомые, вроде Шевченко, иногда принимали участие в беседах, но это понемногу сошло на нет. Ни члены кружка, ни их друзья не готовили восстания, а якобы желали достичь лишь объединения славян под скипетром Николая I. “Собственно политическое зло, к счастью, еще не успело развиться до той степени, как представлялось по первоначальным сведениям”8, — уверял Орлов государя.
Позднейшие исследователи пришли к выводу, что шеф жандармов, умышленно или нет, недооценил угрозу общества, неверно поняв и представив смысл его программы. “Политическое зло”, тревожившее власть, отразилось в нескольких текстах. Из них самым пространным был “Закон Божий” (известный также как “Книга бытия украинского народа”). Орлов назвал его переделкой книги Адама Мицкевича, Костомаров же на допросе заявил, что его написали поляки в начале 1830-х годов. На самом деле “Закон Божий” принадлежал перу главным образом самого Костомарова, а многие идеи, высказанные в тексте, прозвучали в ходе упомянутых бесед.
Изложенная там программа-максимум (как и предполагало в начале следствия Третье отделение) заключалась в создании федеративной республики славянских народов, основанной на принципе народного представительства, царю не отводилось никакой роли. Членов императорской фамилии называли немецкими узурпаторами, угнетавшими самодержавием свободолюбивых славян. Общественный уклад государства должен был покоиться на началах христианской этики. Костомаров писал, что нет никакого иного царя, кроме небесного. “Закон Божий” гласил: “Начальник и правитель обязаны подчиняться закону и народному собранию”. Костомаров из уваровской триады принимал лишь православие и народность, отвергая самодержавие. При этом веру он толковал в противоположном автократии духе, народностью, за которую выступал, были украинцы, а не русские.
В книге украинцев автор описывал как народ, отличный и от поляков, и от “великороссиян”, именно украинцы должны были побудить остальных славян к объединению. Такая роль выпала украинцам благодаря их приверженности равенству и народоправию. Русские были под неограниченной властью самодержцев, у поляков было сословие землевладельцев — чванливая шляхта, украинцы же были народом крестьян, чтивших демократические традиции казаков. Что еще отличало украинцев, помимо эгалитарного общественного уклада? Пантелеймон Кулиш, друг и сообщник Костомарова, особое значение придавал языку и обычаям. Еще один “злоумышленник”, Георгий Андрузский, уже пребывая в ссылке, видел в составе Украины не только населенные украинцами владения России, но и австрийскую Галицию. Костомаров будущее украинское государство видел республикой в конфедерации равных — таких же славянских республик. “Закон Божий” он завершил таким предсказанием: “И Украина сделается независимою Речью Посполитою в союзе славянском. Тогда скажут все народы, указывая на то место, где на карте будет нарисована Украина: «Вот камень, его же не брегоша зиждущий, той бысть во главу угла»”9.
Доклад императору завершали рекомендации, как покарать “украйнофилов” — такой термин Орлов употребил для членов Кирилло-Мефодиевского общества и близких к ним людей. Их ждали тюрьма и ссылка, а в случае Тараса Шевченко — отдача в солдаты. Третье отделение не считало художника членом тайной организации, но обратило пристальное внимание на его стихи. В них он не только превозносил Украину, но и нападал на императора и императрицу, эксплуатировавших его родную землю. Они были потрясены неблагодарностью автора — ведь его, рожденного крепостным, выкупили на волю именно за деньги императорской фамилии.
Тревожило шефа жандармов и воздействие на читателей той поэзии Шевченко, где он прославлял казацкое прошлое Украины. “С любимыми стихами в Малороссии могли посеяться и впоследствии укорениться мысли о мнимом блаженстве времен гетманщины, о счастии возвратить эти времена и о возможности Украйне существовать в виде отдельного государства”10, — предупреждал Орлов. Та же угроза исходила от книг Пантелеймона Кулиша. Георгий Андрузский размышлял о возрождении гетманской державы. Это не на шутку взволновало власти, которые спутали новую силу — культурный национализм — с прежним казацким сепаратизмом.
Чиновники не хотели давать огласку программе общества и потому убедили Костомарова и других арестованных изменить показания согласно официальной версии событий. Кирилло-мефодиевцы всего лишь желали объединить славян под властью Николая I. Это не значило, что “злоумышленников” оправдают. О раскрытии тайного общества и наказании его членов объявили публично. В упомянутом докладе Орлов советовал дать некоторую огласку делу, “дабы всем известно было, какую участь приготовили себе те, которые занимались славянством в духе, противном нашему правительству, и даже отвратить других славянофилов от подобного направления”11. Приговоры нельзя назвать суровыми. Костомарова, ключевую фигуру общества, посадили на год в Петропавловскую крепость и затем сослали в Саратовскую губернию. Гулаку (следствие зачинщиком “зла” считало именно его) дали три года. Другие получили приговоры от одного до трех лет заключения и ссылку в Центральную Россию.
Петербург смотрел на дело кирилло-мефодиевцев сквозь призму непрерывной борьбы против шляхты за власть над умами жителей Правобережной Украины. Николай написал на докладе о найденной в Киеве прокламации: “Явная работа той же общей пропаганды из Парижа; долго этой работе на Украине мы не верили, теперь ей сомневаться нельзя”12. В записке, подготовленной Третьим отделением, развивалась та же тема, одновременно призывая к осмотрительности: “Строгие меры сделают для них еще дороже запрещенные мысли и могут малороссиян, доселе покорных, поставить в то раздраженное против нашего правительства положение, в каком находится, особенно после мятежа, Царство Польское. Полезнее и справедливее будет не показывать и вида малороссиянам, что правительство имело причину сомневаться, не посеяны ли между ними вредные идеи”13.
Скрыть озабоченность властей было нетрудно, совсем другое дело — понять, каким курсом вести империю ввиду того, что малороссы оказались не слишком преданы престолу. В записке шеф жандармов граф Орлов предлагал шаги по нейтрализации будущих украинофилов. А именно:
…Предупредить через министра народного просвещения всех занимающихся славянством, древностями и народностью, также профессоров, учителей и цензоров, чтобы они в книгах своих и на лекциях непременно избегали тех напоминаний насчет Малороссии, Польши и других подвластных России земель, кои могут быть применяемы в смысле, опасном для целости и спокойствия империи, и чтобы, напротив того, сколь возможно старались все выводы науки и истории наклонять к верному подданству этих племен России14.
В 1854 году уже граф Уваров напомнил министру внутренних дел о высочайшем повелении:
“…Чтобы писатели рассуждали возможно осторожнее там, где дело идет о народности или языке Малороссии и других подвластных России земель, не давая любви к родине перевеса над любовью к отечеству — империи”15.
Хоть публике не следовало знать никаких подробностей о раскрытом деле и других “вредоносных” идеях, слухи делали свое дело. Александр Никитенко, столичный цензор, записал в дневнике:
На юге, в Киеве, открыто общество, имеющее целью конфедеративный союз всех славян в Европе на демократических началах, наподобие Северо-Американских Штатов… Говорят, что все это вывели наружу представления австрийского правительства16.
Русские западники торжествовали. Малороссийский проект им никогда не нравился — они считали эту затею придуманной для того, чтобы увести Россию с дороги европейского прогресса и вернуть ее назад в допетровскую старину. Об этом они без конца спорили со славянофилами. Литературный критик Виссарион Белинский, один из ведущих западников, в частном письме выражал солидарность с режимом:
Шевченку послали на Кавказ солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьею, я сделал бы не меньше. Я питаю личную вражду к такого рода либералам. Это враги всякого успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство, делают его подозрительным, готовым видеть бунт там, где нет ничего ровно, и вызывают меры крутые и гибельные для литературы и просвещения17.
На идеи Кулиша об отделении Украины от России Белинский там же отвечал едким комментарием:
Ох эти мне хохлы! Ведь бараны — а либеральничают во имя вареников и галушек со свиным салом. И вот теперь писать ничего нельзя — всё марают. А с другой стороны — как и жаловаться на правительство? Какое же правительство позволит печатно проповедовать отторжение от него области?18
Расследование кирилло-мефодиевского дела оправдало московских славянофилов. Федор Чижов — писатель этого направления, изначально заподозренный в соучастии, — избежал наказания не только потому, что не имел связей с обществом, но и потому, что, как выразился Орлов, он “оказался только славянофилом, поборником русской народности вроде московских ученых”19. В составленном Третьим отделением докладе чиновник характеризовал весьма снисходительно славянофилов, “сходящихся только в каких-то туманных и мистических предчувствиях победы Востока над Западом, в привязанности к старине, в любви к Москве и вследствие этого в каком-то недоброжелательстве к Петербургу”20. И далее: “Политической цели никто не подозревает, хотя и высказывается желание и ожидание, чтобы Россия, отбросив чужестранные элементы развития, обратилась на путь развития исключительно национального”. Так и было. Когда до Алексея Хомякова, одного из вождей славянофилов, дошли слухи о целях Кирилло-Мефодиевского общества, он заметил: “Малороссиян, по-видимому, заразила политическая дурь. Досадно и больно видеть такую нелепость и отсталость… Наше дело — борьба нравственная”21.
Аресты и приговоры 1847 года вынудили русских славянофилов отдалиться от украинских собратьев. Коснулось это также Михаила Погодина. Информатор доносил в Петербург, что после ареста членов Кирилло-Мефодиевского общества профессор о славянофильстве рассуждал уже в ином тоне. Признаки такой эволюции видны в отзыве на “Историю русов” — анонимный текст, изданный Осипом Бодянским в 1846 году в Москве. Книга показывала деяния украинских казаков историей отдельного народа, что немало повлияло на мировоззрение Костомарова и его единомышленников. В 1849 году Погодин напечатал рецензию в журнале “Москвитянин” (где был одним из издателей), отметив, что автор этой истории Малороссии “прошел молчанием все те выгоды, какие произошли для нее от соединения с могущественною Великою Русью, сердцем Российской державы”22. Несколькими годами прежде, читая ту же книгу (ее автором тогда считали епископа Георгия (Конисского), Погодин воспринял ее совсем по-другому. В 1846 году, за год до арестов, он писал: “Прочел с удовольствием Кон[исско]го. Что за ужасы делали там наши герои и Петр?”
В 1851 году профессор написал статью в виде письма к знаменитому филологу Измаилу Срезневскому — некогда участнику кружка харьковских романтиков. Там Погодин вывел единственной наследницей Древней Руси уже Великороссию — а не Малороссию, как он думал раньше. Это было первое слово в долгих русско-украинских спорах за наследие Киевской Руси. Впрочем, для самого Погодина статья стала лишь естественным развитием его взглядов на прошлое и настоящее славян. По мнению ученого, история — производное от деяний того или иного народа, и каждый народ имеет свою историю. Если русские и украинцы — два разных славянских народа (подобно болгарам, сербам, чехам), то киевская эпоха должна принадлежать либо тем, либо другим. Теперь Погодин верил, что принадлежит она Великороссии.
В середине 1830-х годов Погодин не ответил на запрос Уварова — не соединил историю Северо-Восточной и Юго-Западной Руси в один нарратив. В середине 1840-х профессор предполагал, что лингвистические различия между народами уже были в Древнерусскую эпоху и они совпадали с различиями, сформировавшимися к XIX веку между великороссами, малороссами и белорусами. Таким образом, население Киева, Чернигова, Галича было украиноязычным, Полоцка — говорило по-белорусски, а Владимира и Москвы — на великорусском. Погодин считал киевских князей малороссами, включая важнейшую для российской истории фигуру Андрея Боголюбского. Погодин утверждал, что только преемники Боголюбского стали “своими” в северо-восточных землях и превратились в великороссов.
Погодинское толкование древней истории отняло у великорусского нарратива самое драгоценное — киевский период. Но арест кирилло-мефодиевцев изменил его исторические взгляды. В письме 1851 года историк решил возместить нанесенный ущерб, по-новому взглянув на языковую сторону проблемы. Он утверждал, что, читая древние киевские летописи, он не обнаружил каких бы то ни было следов малороссийского языка, но зато явно прослеживались связи между этими текстами и языком великорусским. Веря в неразрывную связь языка и народности, Погодин заключил: Киев в его золотой век населяли великороссы, а не малороссы, это они создали его историю и летописи. А малороссияне появились в регионе после монголо-татарского нашествия, из-за которого великороссы были вынуждены уйти на северо-восток.
Напечатал профессор свой текст только в 1856 году, через пять лет после написания. Погодину немедленно возразил его старый приятель — Михаил Максимович. В открытых письмах Максимович объяснял другу, что летописи в Киеве писали на церковнославянском, уходящем корнями в южнославянские диалекты. Таким образом, книжный язык мало походил на разговорную речь населения Киевской Руси. Максимович полагал, что лингвистические различия между велико-и малороссами существовали уже до монгольского нашествия, но языки, однако же, были очень близки. Также тесно связанными он считал историю Южной и Северной Руси до вторжения монголо-татар. Максимович отверг великорусские притязания Погодина на Киев и настаивал на малорусском (украинском) характере истории Киевской Руси. При этом Максимович сепаратистом не был — малороссов он считал частью двуединой общерусской народности. Поэтому и уверял Погодина: “Что я люблю наш первопрестольный Киев больше, чем ты, это также естественно: ибо, питая к нему любовь общерусскую и ближайшую к нему любовь — малороссийскую, — я люблю его еще как родину моего рода”23.
