Само завоевание Казани в 1487 г. стало для московских идеологов позже правовым основанием для претензий на ханство как на свой «юрт». Причем прямая ссылка на покорение Казани «саблею» обычно применялась в переговорах с мусульманскими правителями, так как в мусульманском мире прямое военное объяснение не было бесчестным, но, напротив, являлось добродетельным и уважаемым412. Однако эти необоснованные претензии противоречили действительности московско-казанских отношений. Их выдвижение свидетельствует лишь о сознательном стремлении Москвы приуменьшить статус Казанского ханства в своих отношениях с соседями. Москва пыталась низвести статус Казани до уровня московского владения, однако на внешнеполитической сцене это не было признано. Имея перед своими глазами пример Касимовского ханства, распространив его опыт на свои «внутренние юрты» (такие как Кашира, Серпухов и др.), Москва стала использовать дипломатические уловки и искусную демагогию для того, чтобы подвести под этот статус «внутренних московских юртов» целые независимые татарские государства. Первой в этом списке появилась Казань — географически она была ближе всего к Московскому государству и к тому же не обладала впечатляющей военной мощью.
Вернемся к событиям, произошедшим после того, как Мухаммед-Амин бежал в Москву с женой и верными ему князьями в 1497 г. В мае этого года Иван III передал Мухаммед-Амину в управление города Серпухов, Хотунь и Каширу413 «со всеми пошлинами»414. С 1497 по зиму 1502 гг. эти три города находились в руках Мухаммед-Амина415. Как и Звенигород, Серпухов принадлежал к владениям великокняжеского дома.
Так как касимовский ханский престол был занят, а вписывать бывшего казанского хана в московскую политическую структуру не было ни практической необходимости, ни желания, то в случае с ним применили систему «юртов» — тех городов Московского государства, которые стали время от времени выдаваться татарским знатным «гостям» в управление, пока они отсиживались в «русском улусе», ожидая более завидной доли в каком-либо татарском государстве. Москва же рассчитывала на них как на своих потенциальных агентов влияния в недалеком будущем, поэтому щедро привечала представителей прежнего коллективного сюзерена на своей земле.
Тем временем в апреле 1497 (1496?) г. родной брат Мухаммед-Амина Абд ал-Латиф был послан Москвой в Казань. С 1497 по 1502 гг. он являлся казанским ханом. В 1502 г. двое братьев вновь оказались в водовороте московско-крымских контактов. Как и ранее, причиной была политическая неурядица в Казани, но на этот раз вследствие этих событий политические отношения между Крымом и Москвой ухудшатся надолго. Это неудивительно. Особой надобности в поддержании партнерских отношений между Крымом и Москвой после 1502 г., года политического уничтожения Большой Орды, не было. Ее ликвидация привела к изменению конфигурации союзов в Степи: Крымское ханство объединилось с Польско-Литовским государством против Москвы. Начиная со времени гибели Большой Орды на первое место в международных отношениях на территории бывшей Золотой Орды вышло соперничество Крымского ханства с Московским государством за обладание всем золотоордынским наследством416.
Прелюдией к тяжелым временам, ждущим отношения Москвы и Крыма впереди, послужило короткое сообщение из Москвы в Крым по поводу последних событий в Казани:
Прислала еси ко мне (Ивану III. — Б. Р.) своего сына Абды-Летифа царевича: и тебе (Нур-Султан. — Б. Р.) ведомо, как есми его жаловал, да и на отца его юрте его есми посадил. И он как на чем мне молвил и правду учинил, в том мне ни в чем не исправился. И яз ныне твоего ж сына Магмет-Аминя царя на том юрте посадил. То бы тебе ведомо было417.
Подразумевалось, но не говорилось об этом прямо, что в результате «неисправления» Абд ал-Латифа он был смещен великим князем с ханского трона в Казани.
Сообщение о том, что молодой Джучид был лишен трона своим недавним московским покровителем, вызвало всеобщее недовольство властных кругов Крыма. Менгли-Гирей досадовал, что ранее юного хана предпочли Мухаммед-Амину; не для этого крымцы посылали его в Москву. Хан писал Ивану III:
Не знаю которым делом царем еси его учинил на отцове юрте. Мы того царем учинити не того деля его послали418.
Он был послан для удовлетворения запросов как раз Мухаммед-Амина, утверждал Менгли-Гирей. Хан добавлял, что и ранее, и сейчас он сам готов присматривать за юношей в Крыму. Нур-Султан вторила ему, опасаясь за безопасность сына. Она повторяла ранее звучавшую просьбу отправиться на север посетить ее сыновей419.
Московские послы, которые должны были возвратиться в Крым, на все вопросы, касающиеся Абд ал-Латифа, должны были отвечать немногословно — что великий князь «держит» его в Москве («держу у себя»)420. Фактически юный хан содержался под стражей («нятство») в Белоозере421.
Это краткое сообщение нисколько не удовлетворило хана и его жену. В апреле 1503 г. Менгли-Гирей просил, чтобы юному Джучиду не оказывалось бесчестья, и настаивал на том, что адекватное отношение к нему является предпосылкой дальнейших нормальных отношений между Крымом и Москвой. Чтобы в этом вопросе не было двусмысленностей, Менгли-Гирей пояснил, что он имеет в виду:
У тебя прошенье наше то стоит: Абдыл-Летифу царю поместив (выделено мной. — Б. Р.) дав, у себя его добром держишь, нам он дитя стоит, а он к тебе не лихом ехал, ты просил добром, и мы отпустили дитя свое добром — не мочно ли нам было его кормити? Нашим здоровьем Абдыл-Летифу царю так быти непригоже. И ты не всхочешь его у себя кормити, Бог нам дал, улусы у нас есть, и ты его к нам отпусти. Наше прошенье инаково учинишь, то тебе брату нашему непригоже422.
Интересен термин источника по поводу характера держаний, предоставлявшихся татарским выходцам, — «поместье»[117]. Это русский перевод слова, которым оперировали при общении с татарами. Как звучал этот термин в татарской версии дипломатической переписки, неизвестно. Возможно, «юрт»? Или, по предположению В. В. Трепавлова, «белек»? При первом допущении политический статус московских «юртов», предоставляемых татарам, снижается. В таком случае это даже не княжество — иногда в татарском мире слово «юрт» обозначало удельное владение в составе более крупного423[118].
Менгли-Гирей и Нур-Султан были серьезно и обоснованно озабочены положением Абд ал-Латифа. На данный момент Абд ал-Латиф являлся низложенным правителем, обвиненным в нарушении своих клятв Москве. Его родные, вероятно, быстро вспомнили о жестком отношении Москвы к тем Джучидам, которые ранее нарушали свои обязательства по отношению к великому князю и после этого попадали в его руки.
Крымские родственники Абд ал-Латифа настаивали на полной реабилитации. Это означало, что он должен либо получить земельные владения в Московском государстве, либо быть отпущен в Крым. Ответ великого князя на эти запросы сильно отличался от его прежней дипломатической практики. Вместо задержек ответа, увиливаний и полумер, как в случае с подобными требованиями относительно Нур-Даулета424[119], великий князь ответил необычно:
А которых жены и дети нынеча у меня в базаре, ино тех не царевы базарци425.
Иван подразумевал, что семья Абд ал-Латифа находится при его дворе и, соответственно, в его полном распоряжении, и Менгли-Гирею не следует заботиться об их участи, т. к. теперь они не крымские придворные — «базарцы», а субъекты великокняжеского права. По всей видимости, это означало ясный ответ Крыму — прекратить вмешиваться в отношения Москвы с Абд ал-Латифом.
Резкий отказ великого князя спровоцировал не менее резкое возражение со стороны Менгли-Гирея. Если Иван не сделает Абд ал-Латифа снова своим «сыном», хан разорвет свой союз с Москвой426. Перед лицом повторяющихся протестов Крыма Москва перешла на более примирительный тон, сделав серию уступок на протяжении последующих пяти лет. В 1504 или 1505 г. Абд ал-Латиф был освобожден из-под стражи в Белоозере и получил разрешение прибыть в Москву427. Его поселили в Кремле на особом подворье428, и он содержался на положении почетного пленника429. Вскоре его матери Нур-Султан было разрешено посетить Москву. В итоге, в конце 1508 г. преемник Ивана III Василий III согласился на прощение Абд ал-Латифа и вновь подтвердил официальные отношения с «заблудшим» Джучидом. Данный акт включал в себя возобновление образных «родственных» связей с Абд ал-Латифом и наделение его московской территорией, где он и его родственники и люди могли бы поселиться430.
Церемония и документация, сопровождавшие «прощение» хана, была весьма детальной. Делегация крымских послов высокого ранга прибыла в Москву для проведения переговоров по поводу условий «реабилитации» Абд ал-Латифа. Возник вопрос относительно территории, которую получит Абд ал-Латиф в управление. Крымцы настаивали на южной Кашире, московские бояре — на территории поближе к Москве431[120]. Крымцы также требовали, чтобы великий князь признал хана «другом и братом», в то время как еще в 1504 г., при жизни Ивана III, их требования не простирались далее «друга и сына» (во властной иерархии того времени «сын» однозначно имел более низкий статус, нежели «брат»), В итоге московские представители согласились на «друга и брата», в то время как крымцы вынуждены были отказаться от притязаний на Каширу. Абд ал-Латиф получил Юрьев-Польский «с данью и со всеми пошлинами».
В декабре 1508 г. между Абд ал-Латифом и великим князем было заключено специальное соглашение, которое регулировало отношения между ними и их людьми432. Возможно, с некоторыми ограничениями это соглашение можно экстраполировать на некоторые другие «контракты» с мусульманскими династами, обосновавшимися в Московском государстве. Его условия весьма показательны, особенно в плане проведения некоей условной границы во взаимоотношениях между московскими правителями и прежними своими сюзеренами — Джучидами[121].
Когда все нюансы были обговорены, официальная церемония клятвоприношения была проведена в Кремле. Во время этой церемонии Василий напрямую обратился к Абд ал-Латифу. Многословная речь включала в себя детальную историю прежних отношений Абд ал-Латифа с Москвой, в том числе перечисление всех его проступков перед великим князем и оправдание всех действий Москвы по отношению к хану, зачитывание нового соглашения между Абд ал-Латифом и великим князем, а также согласие великого князя простить Абд ал-Латифа в знак особой благосклонности Василия III по отношению к Крыму434.
Несмотря на то что договор был весьма детальным и обе стороны клялись в том, что он будет «долгоиграющим», он не продлился более четырех лет435. Абд ал-Латиф пробыл в Юрьеве около 3,5 лет436. В дальнейшем (конец 1509 г.?; 1512 г.?), по-видимому, Абд ал-Латифа все же перемещают из небольшого Юрьева в крупный город Каширу, о чем в свое время ходатайствовал Менгли-Гирей437. При каких обстоятельствах и когда именно Абд ал-Латиф получил Каширу, остается неясным438.
В мае 1512 г., в атмосфере напряженных дипломатических отношений между двумя политиями, Крым предпринял поход против Московского государства. Это привело к финальному разрыву отношений между Москвой и Бахчисараем, отношений, которые выстраивались столь длительное время. Москва обвинила Абд ал-Латифа в соучастии:
Тогда же князь великии Василеи Иванович всеа Руси опалу свою положил на царя Абдеиль-Летифа за его неправду и велел у него приставом быти и Коширу у него отнял.
Он был лишен Юрьева-Польского и Каширы и вновь заключен под стражу («за приставы»)439. Статус и влиятельные крымские родственники не спасали Чингисида от суровых жизненных коллизий, где зачастую он был далеко не главной действующей силой.
В течение последующих пяти лет было сделано еще несколько запросов, касающихся Абд ал-Латифа. Османский посол, посетивший Москву в феврале 1515 г., просил о его возвращении в Крым440. При этом через бояр было сказано, что «Абдыл-Летиф царь у нас живет, а нам служит, а мы его жалуем»: вероятно, степень тяжести заключения не была велика. После смерти Менгли-Гирея в 1515 г. его сын и преемник, Мухаммед-Гирей I, делал попытки обновить отношения с Москвой, в том числе он просил и об отпуске Абд ал-Латифа в Крым. Мотивы для этого были сугубо личные (по заверениям крымцев): Нур-Султан собиралась совершить паломничество в Мекку, и, согласно мусульманскому обычаю, ее должен был сопровождать спутник мужского пола441.
Второе прощение происходило постепенно. Сначала Василий «Абдыл-Летифу царю велети к себе на очи идти, и на потеху ему с собою велел ездити»442. После смерти Менгли-Гирея в 1515 г. Абд ал-Латиф снова получил в управление города, причем не два и не один, как прежде, а три — Звенигород, Юрьев и Каширу443[122], последнюю «со всеми волостьми и с селы и со всеми пошлинами»444 (очень вероятно, что они поручались Джучиду не одновременно). Интересна идентичность формулировок при пожаловании Абд ал-Латифа: и Звенигород, и Юрьев, и Кашира давались «со всеми пошлинами». Можно предположить, что права Абд ал-Латифа в отношении Звенигорода ничем существенным не отличались от его же прав в отношении Юрьева, а также Каширы445.
Здесь важно акцентировать внимание на том, что во владение выезжим на Русь Джучидам давались не только города, но города «со всеми волостьми и с селы»446[123]. Это означало, что Джучид принимался в Московию со всем своим двором (нередко многочисленным: это были его родственники и военные слуги), а волости и села предназначались для кормления этого двора447[124]. И в других предназначенных крымской знати грамотах «предусматривается прибытие на Русь большого количества свиты, во главе которой и должен был стоять крымский эмигрант»448[125].
Учитывая, что отношения между татарскими государствами ХѴ-ХѴІ вв. строились на основе институциональных механизмов, важнейшими из которых являлись общность ведущих феодальных кланов и сохранение за ними права перемещения со своими дружинами из одного татарского юрта в другой в границах бывшего золотоордынского политического пространства449, можно отметить следующее. Конечно, общностью ведущих феодальных кланов Московское государство и татарские ханства не обладали; однако перемещение татарских феодальных кланов со своими дворами из ханств на Русь, как мы видели из примера с Абд ал-Латифом, в политической практике отношений Москвы и Степи присутствовало (хан всегда сопровождался четырьмя ведущими карачи-беками — представителями тех самых феодальных кланов[126]). Это лишний раз наглядно демонстрирует нам, насколько плотно Москва была вписана в татарский мир посредством присутствовавших на ее территории Чингисидов и системы жалуемых им московских юртов.
