Записки неинтересного человека (часть 1)

Таня все время удивляется, с какой беззаботностью я ложусь под нож... А может, во мне жив комплекс Исаака, сына Авраама: коли надо резать, то надо и резать! Слава Богу, что пока каждый раз в кустах стоит запутавшийся рогами барашек...

Потом меня "погасили" часов на шесть-семь. Очнулся я уже в реанимации. Таня, как потом выяснилось, уже приходила навещать "живой труп". Она рассказывала про эту ужасную картину: огромный зал с разгороженными занавесочками кроватями, на которых лежат одинаковые бледно-голубые тела, опутанные проводами и трубками...

Когда я очнулся, то ко мне подошла сестра и сказала, что надо бы сесть(!). Преодолевая боль, скрипя зубами, я с ее помощью поднялся и пересел на стул с подлокотниками. Испытание было таким суровым, что я тут же потерял сознание. Очнулся я от дикой боли в груди на том самом месте, где мне по "килю" разрубил грудь. Оказывается, пришел мой друг, президент фирмы, в которой потом я буду работать, — Джон Кеттелль. Он этак легонечко потрогал меня за плечо, что и пронзило меня болью. Я ему жалко так улыбнулся и опять закрыл, как мне показалось, на секунду глаза. Когда я их открыл, то никого уже не было, а была только сестра, которая пришла помочь мне лечь опять на жесткое реанимационное ложе.

Потом пришли две молодых и грудастых девицы. (Это-то я хорошо запомнил!) Они сначала поменяли подо мною простыню, подняв меня какими-то механическими клещами, похожими на мини-экскаватор. Боль была жутчайшая. Но на этом не кончилось: они повернули меня на бок (о! даже вспомнить страшно!), зажали меня между своих могутных грудей, как в тиски, и одна из них стала стучать по спине, отбивая мокроту в легких, чтобы не было застойных явлений. Потом меня повернули на другой бок и вторая девица стала барабанить по моей спине. Одна была отрада — даже при нестерпимой боли — это ощущение теплых женских грудей на спине и на животе...

Извините за подробности, но хоть с вами-то я могу быть откровенным?..

Утром следующего дня я оказался в обычной палате на двоих. Пришла сестра, сказала что надо бы встать постоять. Встал, постоял. Потом пришла навестить меня Таня, я еще раз встал-постоял, чтобы продемонстрировать, что я уже могу. На третий день, как раз когда у меня опять была Таня, пришел хирург, посмотрел меня и сказал, чтобы теперь я минут 10-15 походил по коридору. Мы шли с Таней, смотрели на группу мониторов в конце коридора, где среди дюжины других билась судорожной змеей и кардиограмма моего сердца. (Потом я узнал, что по этим мониторам дежурная сестра со своего столика контролирует, у кого не так стало биться сердце.) "Гуляя" по коридору, я катил перед собой, как детскую коляску, этакий серверный столик, с пейс-мейкером и капельницей, опутанными паутиной каких-то трубочек и проводков...

На пятый день меня выписали. Самое трудное было для меня нагнуться, чтобы сесть в машину. Еще через два дня я уже был в Университете: приехал Борис Владимирович Гнеденко, и я должен был его представлять на его открытой лекции.

С тех пор у меня "в этой жизни умирать не ново", но вот зато жить с каждым разом становится все новей и новей!

ТЕТРАДКА N4

Про детство

Полет в День Авиации

18 августа в Советском Союзе был праздник (хотя и без выходного дня) — День Авиации, или как тогда еще говорили, День Сталинских соколов. Одновременно это и мой День Ангела. (Кстати, очевидцы говорят, что ангелы тоже с крыльями и летают.) Я — не ангел, но в тот день в 1945 году я тоже полетел... с дерева на землю. А дело было так.

Во дворе у нас стояла высоченная ива. Была она никакая не плакучая, может, потому, что не было над чем плакать — ведь плачут они обычно над чем-то водным: прудом, озером или рекой. А эта ни к какой воде не гнулась, а тянулась вверх примерно, так, до шестого этажа. Я уверен, что нигде больше такой громадной и нелепой ивы не было и уже и не будет.

Однажды, не помню уж зачем, мы с моими дворовыми друзьями полезли на эту иву. Залез я выше всех мальчишек, чем был очень горд. Добрался аж до такого уровня, что мне была насквозь видна наша квартира через открытую балконную дверь. А жили мы на пятом, повторяю — пятом, этаже! (И дом был не хрущевский, а еще довоенный, с нормальными потолками.)

Я стоял на одной ветке, держась рукой за другую, над головой. И вот, оказавшись на уровне пятого этажа, я в полный свой дискантовый голос крикнул "Ма-ма!", чтобы моя мама вышла и посмотрела на своего сына-героя...

Это было последнее, что я помнил в тот день. Нет, помню еще, как затрещала подо мной ветка (а ивы страшно хрупкие). Потом пустота. Я потерял сознание.

Рассказывают, что летел я на землю так, как ныряют в воду "солдатиком". Подбежал кто-то из взрослых и бегом отнес меня в медсанчасть Академии им. Жуковского, которая располагалась прямо за нашим домом. Там мне наложили гипс, замотав тело от ребер до — сами понимаете какого — места, а оттуда ниже — всю правую (сломанную) ногу аж до стопы, к сожалению, включая и саму стопу. (Почему "к сожалению", будет ясно ниже.) Я был похож на этакого средневекового рыцаря-инвалида, вернее, рыцаря, забывшего надеть броню на левую ногу. Все это делалось, когда я был в полной отключке.

Пришел в себя я часа через три, и тогда родителям разрешили меня взять домой. На рентгене нашли, что у меня вколоченный перелом шейки бедра правой ноги, два сломанных ребра, пяток трещин таза и сильнейший ушиб подбородка — видимо, во время падения "пересчитывал" попадавшиеся на пути полета ветки. То, что перелом шейки бедра был вколоченный — меня спасло. Тогда еще с такими переломами делать ничего не умели, а посему быть бы мне инвалидом. А так все обошлось хорошо — просто правая нога стала примерно на полтора сантиметра короче левой.

Пролежал я в гипсе примерно до начала декабря. Ребята приносили мне домашние задания, и я продолжал учиться (был 4-й класс).

Поскольку гипсом замотали меня на мой пустой желудок, то даже малые порции еды вызывали страшные боли. Мама моя вырезала мне ножницами подобие "декольте" от ребер до чуть ниже пупка. Есть стало можно! Где-то, видимо, через две-три недели у меня начала дико чесаться подошва под гипсом. Мама сделала дырочку около пятки и высшим кайфом в жизни было, когда она через это отверстие осторожненько чесала мне подошву ноги вязальной спицей...

Но вдруг стали побаливать пальцы на ноге, потом боль стала нестерпимой, всю ступню дергало, будто это был один гигантский нарыв. Мама и тут решилась на очередной шаг: вопреки рекомендациям хирургов, она разрезала гипс и освободила мне всю стопу... Оказалось, что моя нога, неумело стянутая наложенным гипсом, начала мертветь, было уже предгангренозное состояния. Ступня была белая аж с зеленовато-синим отливом, пальцы уже совершенно ничего не чувствовали. Как я понимаю сейчас, моя мама спасла мне, как минимум, ногу...

Как тут не вспомнить анекдот: Сын спрашивает отца: "Папа, как пишется "херург" или "хирург"?" — "Если хороший, то через "и", а если плохой, то через "е"..."

Когда я начал вставать и перемещаться в своем панцире по комнате на костылях, пролежав горизонтально месяца два (садиться я не мог), со мной произошла совсем страшная вещь: я начал слепнуть... Происходило это буквально в течение одной недели. От 100%-го зрения я за это время дошел до минус двух с половиной диоптрий! Это было страшно: позавчера я мог читать книгу на расстоянии чуть ли не два метра, вчера это расстояние уменьшилось до метра, сегодня — до вытянутой руки... Я плакал, когда оставался один, было очень страшно. Когда сняли гипс и я пошел в школу, то был уже в очках. Одевал я их, правда, только на уроках, когда нужно было что-то читать с доски. Очень уж не хотелось терять своего "нормального" вида!

Недели через две после того, как мне сняли гипс, в середине декабря, я гулял с друзьями. Любимым нашим занятием было прицепиться крючком за борт грузовой машины и ехал на галошах по утрамбованному снегу на дороге (мы ходили в валенках с плотно одетыми галошами, чтобы не промочить ног). Это было похоже на сегодняшнее катание на водных лыжах.

И вот еду я за машиной, дело было уже после 9 вечера, и слышу мамин голос: "Игорь!" Я, конечно, быстренько за углом отцепляюсь от борта машины и, сломя голову, несусь домой, чтобы дома быть до маминого прихода. Прибежал, хватило ума быстренько раздеться и лечь в кровать, притворившись спящим. Спустя буквально минуту, входит мама и, подходит ко мне. Обман мой моментально раскрывается, хоть я пытался что-то невнятное лепетать. Мама говорит: "Ты первый раз вышел на улицу и тут же прицепился за машину. Ты же понимаешь, что ты еще слабый, тебе нужно беречься. Но за такой проступок я бы тебя и не наказала, а просто объяснила бы тебе, что ведешь себя неразумно. Но ты хотел меня обмануть, а это уже очень плохо. Вот хорошо, что ты уже разделся — поворачивайся на живот, получишь хорошего ремня!".

Так я отметил свой первый выход на улицу после почти четырехмесячного домашнего лазарета. Вообще, если признаться, лупили меня редко, но метко — всегда за дело.

Я домостроевец: я считаю, что мальчиков надо сечь — пусть привыкают к "ласковым" домашним наказаниям заранее, пока их всерьез не встретит жизнь своими неумолимыми "розгами". (Это я в шутку: своего сына я ни разу не тронул пальцем... Так что теория с практикой у меня расходятся)

Про школу

Лайма — по-латышски означает "счастье"

Последний звонок. Через полчаса — последняя линейка, на которой нас будут поздравлять с окончанием школы...

Жил я рядом со школой, в соседнем доме. Не знаю уж зачем и почему, я вдруг решил сбегать домой и принести с собой на эту линейку свою собаку — карликового пинчера. Прибежал домой, схватил спортивный чемоданчик, которые были тогда в моде у молодежи, успел ножницами пробуравить несколько отверстий, засунул туда сопротивляющуюся собаку и помчался обратно в школу.

Перед линейкой мы в классе потешались над некоторыми трюками, которым я обучил Лайму, так звали мою собаку. Назвала ее так моя мама. Были мы с ней в Риге и однажды увидели, что мальчишки ведут собаку в сторону Даугавы. На шее собаки вместо ошейника была петля, завязанная из простой пеньковой веревки. Мама решила, что ее ведут топить, остановила ребят и купила у них собаку, дав каждому (было их человек пять) по 20 копеек на мороженое. Так мы обрели собаку, а собака — свое собачье счастье и в придачу — новое имя: по-латышски Лайма означает "счастье".

Когда настало время торжественной линейки, я засунул Лайму обратно в чемоданчик и встал в общий ряд. После быстрого официального поздравления перед нами выступила с речью директриса, Галина Александровна, которую за особую посадку головы с гордо вытаращенным наружу кадыком мы называли "Гусыня". "Гусыня" речь свою явно затянула. Лайме, видимо, уже стало не хватать воздуха или же просто стало страшно в темноте, она стала подвывать. Гусыня прервалась: "Кто принес собаку?!" — и она бросилась на звук по шеренге в мою сторону, но чемоданчик быстро по рукам за нашими спинами перенесся на другой край шеренги, туда же, естественно, перенесся и собачий вой. Но долго это продолжаться не могло: местоположение собаки было слишком легко вычисляемо. Тогда кто-то по-собачьи завыл, не открывая рта, за ним другой, третий... Торжественная линейка превратилась в какую-то псарню.

Гусыня разгневанной фурией умчалась куда-то, как ведьма на метле. Больше она не появлялась.

Нас пригласили за длинный стол, где был накрыт чай. Лайма была выпущена из чемодана и радостно ходила по рукам — она чужих не боялась. В чайных стаканах каким-то образом появилась кем-то незаметно принесенная водка, в которую для большей убедительности все подливали заварку из маленьких чайничков. Выпускной банкетик удался!

Про институт

Болометр

Вы знаете, что такое болометр? Нет? Ну и я до сих пор не знаю, хотя рассказ пойдет как раз именно о нем.

В МАИ был у нас один замечательный добряк-преподаватель Александров (имени-отчества не помню, но чуть ли не Александр Александрович), который преподавал "Электротехнические приборы". Курс был второстепенный, поэтому по нему был только дифференцированный зачет (т.е. зачет с оценкой). Худшая оценка у Александрова была четверка. К нему ходили сдавать, что называется, на арапа: если чего не знаешь, он сам же тебе расскажет, а потом сам же тебе поставит пятерку. Получить у него четверку — это надо было сильно постараться!

Пошел и я сдавать, ничего не зная, а к тому же прихватив конспекты моего друга Славы Архангельского, про которого я уже писал. Достался мне билет: "Болометр". Для меня вся электро— и радиотехника всю жизнь были китайской грамотой: Болометр — это что? — прибор для измерения болонок, что ли?

Открываю под столом тетрадь, и нахожу на развернутой странице нарисованный агромадный перезревший огурец, если даже вообще не кабачок, у которого справа и слева, т.е. с концов, вставлено по электроду. И внизу подпись — "болометр". Ну, перерисовал я эту хреновину в масштабе один к одному, поскольку решил, что размер, видимо, существенен.

Теперь самое время сказать, что Слава Архангельский был большой хохмач. На самом деле, болометр это финтфюлечка размером поменьше обычного маленького стеклянного предохранителя. Вставляется она, эта штуковина, для регуляции силы тока. (Но я и этого не знал!)

Выхожу я к Александрову и с чувством гордой независимости кладу перед ним свой чудовищный чертеж. Он посмотрел, оторопел и спрашивает:

— А почему у вас на чертеже болометр такого размера?..

— Это в натуральную величину!

— Ну, может, вы мне еще чего-нибудь расскажете про этот прибор?

Вот те номер! Я-то жду, что он мне сейчас расскажет и поставит пятерку, а тут — на тебе: расскажи ему!

— А я больше ничего не знаю...

Бедняга-преподаватель потерял сначала даже дар речи, а потом робко, будто бы испугавшись сам, сказал мне:

— Я вам зачет поставить не могу... Вам придется подготовиться получше и придти еще раз... — Он по-моему, чуть не плакал от обиды или от оскорбления...

На пересдачу к нему я пришел полный раскаяния и реальных знаний. Пятерку я получил честную...

В конце этого же учебного года Александров умер. Злые языки говорили, что в последний год у него было два выдающихся события в жизни: во-первых, за 50 лет непорочной работы на ниве электротехнического образования он получил Орден Ленина, а во-вторых, поставил первую в своей жизни двойку...

Про работу

Почему я никогда не терял секретных документов

Свою дипломную работу я делал в п/я 577, который теперь, во времена "пост-гласности" и полной "недостроенной перестройки" переименовали в Особое Конструкторское Бюро имени С.А. Лавочкина. То, что это была сверхперезасекреченная организация. Не требует, видимо, пояснений, что там конструировалось тако-о-о-е...

Мой руководитель дипломной работы — хороший парень и неплохой инженер, Гена Тетеревов — брал для меня в первом отделе секретные тома, из которых я черпал необходимые знания. Почти все они (тома, конечно, а не знания) были не просто "секретно", а СС ОВ, что означало "Совершенно секретно. Особой важности". (Все время в голову лезет эта фраза из Стругацких: "Совершенно секретно — перед прочтением СЖЕЧЬ!")