Я повернулась, и хотела уйти, но мадам Бонасье удержала меня.
— Подождите, ваша милость, подождите. Я не могу понять, почему вы так говорите?
— Ага! Так вы хотите во всем разобраться? Мне тоже многое не вполне ясно... Мы можем помочь друг другу и выяснить все, что нас интересует.
— И как это сделать?
— Как? До конца я пока не знаю, но у меня уже есть некий план. Ваша роль в этом деле будет достаточно простой — когда они приедут, вам следует спрятаться в вашей келье и пару-тройку дней не появляться на публике.
— Но зачем прятаться?
— Потому что монашки скажут вашему возлюбленному, что вы умерли, и умерли не своей смертью, и что это я вас отравила.
— Отравили меня?
— Понарошку, понарошку, успокойтесь! Я не желаю никому смерти!
— А вы, что вы будете делать?
— А я покину монастырь у них на глазах.
— Зачем???
— Что бы сыграть свою роль и во всем разобраться.
— А мне что делать?
— Если вы дадите слово, что будете выполнять все, что вас попросят, и не будете вмешиваться в происходящее, то вы сможете следовать за нами, наблюдать и слушать все что будет происходить.
— Я не совсем понимаю, и мне надо подумать.
— Хорошо, думайте. Когда примете решение — сообщите аббатисе.
Начинается последний акт этой несколько затянувшейся драмы. Так вот, с мадам Бонасье я договорилась, и она исполнила свою роль. Собственно сколько там всей ее роли — потерпеть в келье не высовываясь на публику пару дней и не опровергать разговоры о ее смерти. С Луизой тоже все обговорено — она и четверо самых доверенных слуг ее мужа будут, не привлекая внимания, следовать за мною по пятам, и помогут мне, если что-то пойдет не по моему плану. Причем двоим слугам придется конвоировать мадам Бонасье. Я приказала им зарезать эту дуру, если она хоть единым звуком попробует помешать моему плану.
Я еду в Париж, но всего-то в миле от Амьена мою карету останавливают всадники, их восемь, нет, больше, два десятка. Я заранее приказала кучеру не торопиться и не оказывать никакого сопротивления, он совершенно посторонний во всей этой печальной истории — просто кучер, работающий на монастырь. Так что он не должен пострадать.
Дверца кареты распахивается, и в нее заглядывают двое — мой супруг, мой любимый Оливье и, как ни странно, сэр Джеральд Винтер! Вот уж кого я не ожидала встретить во Франции так это его. Но тем лучше, мне не придется долго разыскивать его в Англии, все решится здесь и сейчас, тем более что среди всадников, окружающих мою карету, я вижу и палача Огюста, хотя он старается остаться неузнанным, пряча лицо под низко опущенным капюшоном своего красного плаща. Остальные — это гасконец д`Артаньян, и два мушкетера — Арамис и Портос, и вероятно, их слуги.
— Выходите, мадам! — Оливье подает мне руку, помогая выйти из кареты. Я подаю ему правую руку, а левая скрывается в складках моего платья, якобы я их расправляю.
— Что вам угодно, господа? Вы ведете себя как разбойники! Объяснитесь же немедля!
Д'Артаньян, думая, что у меня еще есть возможность бежать, и, боясь, что я опять ускользну от них, выхватил из-за пояса пистолет, но Оливье поднял руку.
— Положите оружие на место, д'Артаньян, — сказал он. — Эту женщину надлежит судить, а не убивать. Подожди еще немного, д'Артаньян, и ты получишь удовлетворение... Идемте же, господа.
Так вот оно что! Судить! Хорошо, начинайте суд, господа! И посмотрим, кто кого осудит, и кто будет смеяться последним!
Д'Артаньян повиновался: у Оливье был торжественный голос и властный жест судьи, ниспосланного самим создателем. За д'Артаньяном пошли Портос, Арамис, сэр Джеральд и человек в красном плаще.
Слуги держались позади.
Мы прошли в лес по старой, частично заросшей дороге. Шли достаточно долго, и наконец, мы вышли на большую поляну, край которой ограждало толстое поваленное бурей дерево. И я села на него, вынуждая моих похитителей стоять.
— Что вам нужно? — повторила я вновь, более чем надменным тоном, которому я научилась у королей.
— Нам нужна, — ответил Оливье, — Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд.
— Это я, господа! — я улыбнулась, — Чего вы от меня хотите?
— Мы хотим судить вас за ваши преступления, — сказал Оливье. — Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете...
— Судить? А судьи кто? Я пока вижу только палача... или палачей?
Они растеряно переглянулись.
— Хорошо, и так...Суд так суд. Действительно, пора покончить с этим ворохом трагических глупостей и нелепостей, которые преследуют меня. Шевалье д`Эрбле и вы шевалье дю Валлон! Надеюсь, я не ошиблась? И заранее прошу простить меня, ежели я не правильно титуловала вас. Мы не были представлены друг другу, мы никогда не общались, и о вас я знаю только понаслышке, так же как и вы обо мне. Шевалье д`Эрбле, о вас говорят, что вы учились в семинарии и готовились стать священником, это так?
— Да мадам, но к чему ваш вопрос?
— Я уверена, что вы, как духовное лицо, и будучи не знакомым со мной и никак не заинтересованным лично, сможете быть беспристрастным и объективным судьей в этом деле. А шевалье дю Валлон, может быть прокурором. Коль.... — я хотела ввернуть шпильки о его прокурорше, но не стала дразнить гусей, — коль уж у нас тут суд собирается...
Постояв несколько минут молча, при этом на их лицах можно было легко прочитать снедающие их эмоции, они оба ответили:
— Мадам, и вы господа! Мы согласны быть судьей и прокурором в этом деле. И вы дадите слово, что подчинитесь нашему решению.
— Даю слово! — первой сказала я.
— Даю слово, — сказал Оливье, за ним гасконец, и наконец, с громадным трудом это выдавили из себя сэр Джеральд и палач Огюст.
— И так, мы начинаем, — сказал д`Эрбле , — Господин д'Артаньян, вам первому обвинять.
Д'Артаньян вышел вперед.
— Перед богом и людьми, — начал он, — обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, скончавшуюся позавчера вечером!
Он обернулся к Оливье.
-Я свидетельствую это...
Д'Артаньян продолжал:
— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она покушалась отравить меня самого, подмешав яд в вино, которое она прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая уверить меня, что это вино — подарок моих друзей! Бог спас меня, но вместо меня умер другой человек, которого звали Бризмоном.
— Я свидетельствую это, — грустно сказал Оливье.
— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она подстрекала меня убить графа де Варда, и, так как здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать истинность этого обвинения, я сам свидетельствую! Я кончил.
Д'Артаньян перешел на другую сторону поляны.
— Ваша очередь, милорд! — сказал Арамис.
Сэр Джеральд вышел вперед.
— Перед богом и людьми, — заговорил он, — обвиняю эту женщину в том, что по ее наущению убит герцог Бэкингем!
— Герцог Бэкингем убит? — в один голос воскликнули все присутствующие.
— Да, — сказал барон, — убит! Получив ваше письмо, в котором вы меня предостерегали, я велел арестовать эту женщину и поручил стеречь ее одному верному и преданному мне человеку. Она совратила его, вложила ему в руку кинжал, подговорила его убить герцога, и, быть может, как раз в настоящую минуту Фельтон поплатился головой за преступление этой фурии...
Судьи невольно содрогнулись при разоблачении этих еще неведомых им "злодеяний". Такой наглой лжи я еще никогда не слышала. Меня никто нигде не арестовывал! В Англии меня могут арестовать только по приказу Их Величеств! Я с громадным трудом сдерживала себя, чтобы не засмеяться и немедленно не пристрелить этих мерзавцев и дураков!
— Это еще не все, — продолжал сэр Джеральд. — Мой брат, который сделал вас своей наследницей, умер, прохворав всего три часа, от странной болезни, от которой по всему телу идут синеватые пятна. Сестра, от чего умер ваш муж?
— Какой ужас! — вскричали дАртаньян и Оливье.
— Убийца Бэкингема, убийца Фельтона, убийца моего брата, я требую правосудия и объявляю, что если я не добьюсь его, то совершу его сам!
Сэр Джеральд отошел и стал рядом с д'Артаньяном.
Я уронила голову на руки, дабы они не видели моего лица, и им казалось, что я это делаю от смертельного страха.
— Теперь моя очередь... — сказал Оливье и задрожал, как дрожит лев при виде змеи, — моя очередь. Я женился на этой женщине, когда она была совсем юной девушкой, женился против воли всей моей семьи. Я дал ей богатство, дал ей свое имя, и однажды я обнаружил, что эта женщина заклеймена: она отмечена клеймом в виде лилии на левом плече.
— О! — мне надоел этот дурацкий фарс. "Он дал мне богатство"? О, Господи! Да я была одной из богатейших невест Франции! Хоть я сама тогда этого и не знала! Пора заканчивать эту затянувшуюся утомительную комедию!
— Ручаюсь, что не найдется тот суд, который произнес надо мной этот гнусный приговор! Ручаюсь, что не найдется тот, кто его выполнил!
— Господин д'Артаньян, — начал Арамис, — какого наказания требуете вы для этой женщины?
— Смертной казни, — ответил д'Артаньян.
— Милорд, какого наказания требуете вы для этой женщины?
— Смертной казни, — ответил сэр Джеральд.
— Господин Портос и господин Арамис, вы судьи этой женщины: к какому наказанию присуждаете вы ее? — спросил Оливье.
— К смертной казни, — глухим голосом ответили оба мушкетера.
Я не выдержала и рассмеялась, а обе мои руки уже держали рукояти моих пистолетов, и я тихо взводила курки. То, что мои руки скрыты платьем не укрылось от взгляда моего супруга, и, отойдя в сторону от гасконца, он поднял руку, но ничего не сказал.
— Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер, — произнес он, — ваши злодеяния переполнили меру терпения людей на земле и бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочитайте ее, ибо вы осуждены и умрете.
— Да, я умру. И вы умрете, и они умрут. И мы все умрем. Когданибудь. Потому как все люди смертны и никто не живет вечно. Но не все умрут сегодня. Хотя некоторые умрут именно сегодня. Но не я!
— Это почему же??? — удивился дю Валлон.
— Потому что в любом суде, если это действительно суд, а не гнусное убийство, совершаемое шестью вооруженными мужчинами против одной безоружной женщины, обвиняемый может защищать себя. А обвинители обязаны предоставить доказательства вины подсудимого. А у них нет никаких доказательств, кроме их лживых слов! Более того, это я обвиняю вас! Идет война, но вы дезертировали из армии и находитесь здесь вместе с англичанином, нашим врагом! Вы обвиняете меня в смерти Бэкингема? Позволю себе напомнить вам, что идет война, и что Вильерс вражеский главнокомандующий! Он враг Франции! И что на войне убивать врагов Франции вовсе не преступление, а обязанность всех детей Франции! В первую очередь это ваша обязанность, как солдат ее армии! Или вы защищаете Вильерса потому, что такие же как и он? Ведь защищая врага, вы совершаете государственную измену, господа! Я уже не говорю о том, что половина Англии мечтает о смерти этого, этого, хммм... герцога...
Но это мелкий, почти ничего не значащий пустяк, с которым буду разбираться не я, а королевское правосудие. Я буду говорить только о том, что касается меня лично. И так, начнем в хронологическом порядке. С клейма, которое нанесли мне. Так вот, господа ни в одном суде Франции вы не найдете приговора об этом! Это клеймо, без какого-либо приговора, нанес мне вот он, палач Огюст, самочинно и самозвано присвоивший себе прерогативы королевского суда! Ваша честь, шевалье д`Эрбле, какое наказание следует за узурпацию?
— Он палач? — в ужасе переспросили все присутствующие.
— А вы не знали этого??? — я вновь рассмеялась, — Также я обвиняю палача Огюста в том, что он убил своего брата, падре Пьера. Это старая история Каина и Авеля. Затем, уже после того как я вышла замуж за графа де Ла Фер, он попытался повесить меня, предварительно ограбив! Это он похитил ваш свадебный подарок, граф.
— Она лжет!!! — вскричал Огюст.
— Мда? Лгу, говорите? Вы, подлый и вероломный убийца своего брата, вы смеете обвинять меня??? Так что ж, здесь есть только мое слово и его слово. Доказательств здесь и сейчас ни у кого из нас нет. Господа, вы ведь не собираетесь ехать в Париж или еще куда, за ними? Вы хотите решить все здесь и сейчас, немедленно?
— Да мадам! — ответили они все хором.
— Прекрасно! Для этого существует давно известный способ! Я хочу, нет, я требую! Я требую judicium Dei! Я требую Божьего суда! Я вижу у палача его меч? Замечательно! Ваша честь, может быть, вы будете столь любезны и одолжите мне вашу шпагу?
Подумав некоторое время, Арамис вынул шпагу из перевязи и протянул ее мне.
— Да, такое право у вас есть, мадам! Божий суд состоится здесь и сейчас!
— Нет! Ни за что!!! Я не буду драться!!! — вскричал палач и начал медленно пятится назад, вскинув руки над головой, словно защищаясь.
Естественно, одно дело казнить замученных пытками узников, не оказывающих никакого сопротивления, и совсем другое — драться с вооруженным противником, которому нечего терять! Даже если этот противник — женщина!
Огюст сделал еще пару шагов назад, и в этот миг его голова лопнула и разлетелась мириадами кровавых капель, так же как разлетаются осколки плода созревшего гранатового дерева, сорвавшегося под своей тяжестью с ветки, вырастившей его, и упавшего на землю.
"Браво, Луиза! Великолепный выстрел! Твой покойный супруг, да упокоит Господь в раю его душу, прекрасно научил тебя пользоваться арбалетом!" — подумала я в этот момент.
Я оставила пистолет в кармане, достала из-за корсажа крестик, поцеловала его и став на колени, произнесла благодарственную молитву:
— Благодарю тебя, Господь всеведающий и всемогущий, ты не оставил меня в своей милости и не дал свершиться очередному беззаконию!
Господь, конечно же, всемогущий, но именно поэтому он вечно занят и у него нет свободных рук для свершения земного правосудия. Приходится ему помогать — но им этого я, конечно же, не сказала. Я спрятала крестик, поднялась с колен и вновь села на поваленное дерево. И вновь украдкой взялась за пистолеты.
— Ваша очередь, сэр Джеральд. Признайтесь во лжи и других ваших грехах — отравлениях и убийствах — и покайтесь, пока не поздно! Иначе умрете без покаяния, как этот... — я продолжила процесс, тоном королевы отдающей приказы слугам.
— Я..., я..., я... Я не буду каяться, я ухожу.... — и сэр Джеральд попытался уйти. Но не тут-то было, дю Валлон, впечатленный увиденным, остановил его.
— Вы никуда не уйдете, мессир, до тех пор, пока мы здесь не проясним все обстоятельства. А если вы попробуете сбежать, я сам убью вас.
Сэр Джеральд не рискнул спорить с гигантом и остановился.
— Продолжайте, мадам! Мы слушаем вас, и слушаем очень внимательно.
— Я обвиняю сэра Джеральда в отравлении его старшего брата, лорда Джеймса Винтера, его возлюбленной фактической жены леди Сандры, и его матери, старой леди Винтер. Дело в том, что сэр Джеральд, будучи младшим сыном, не наследует титул и земли, но как обычно, от отца он получил средства на обзаведения и был пристроен на королевскую службу на весьма и весьма не малую должность. Но не справился со службой, а полученные средства растранжирил. Брат, уже после смерти их отца, снова помог ему, но и эти средства он снова растранжирил. Тогда Джеральд подкупил слуг брата, дабы они отравили его, пообещав им денег. Когда дело было сделано, Джеральд убил своих сообщников. Все это время, уже более трех месяцев я находилась в Лондоне, более чем в полутора сотнях миль от поместья Винтер! Мне доложили об этом только на третий день после их смерти, к вечеру. Через два дня, прибыв в поместье, сопровождаемая Йоменами Королевской Стражи, я обнаружила там Джеральда, пытающегося захватить не принадлежащее ему! И Йомены выставили его вон! В настоящее время поместье и титул принадлежит маленькому Джону Френсису, сыну сэра Джеймса, родившемуся в январе 1627 года! И я вовсе не наследница сэра Джеймса! Есть брачный контракт об этом! Не говоря уже об английских законах!
