Великое княжество Литовское

Святой Иероним в своих поездках по Востоку приноравливался к местным обычаям. В монастыре святой Мелании в Иерусалиме практиковался римский обряд, и ни у кого это не вызывало противодействия. Святой Августин высказывался по вопросу об обрядах весьма снисходительно: обязательно только то, что установил Сам Господь и что стало повсеместным. Каждый должен приспосабливаться к обычаям церкви, в которую он входит".

Отцы церкви при всей своей терпимости к различиям в литургии, стремились к всеобщей унификации. Она удалась, но лишь отчасти. Восток и Запад пришли к единому знаменателю, но только каждый на своей половине. Так сформировалось два мировых центра христианства, — Рим и Константинополь, — каждый со своими специфическими особенностями. Церковь продолжала считаться единой, но то, что считалось допустимым на раннем этапе христианства, то чему ранее не придавалось никакого значения, теперь явилось яблоком раздора. Грех гордыни поражал умы и сердца братьев, восточные и западные христиане со временем стали считать истинно правильными только свои особенности в отправлении культа.

Хуже то, что дух соперничества стал присущ не только простым прихожанам, но всей церковной иерархии — до самого верха. Сеяли рознь те, чьим призванием было нести мир в сердца людей.

Одно из первых крупных столкновение восточной и западной церквей произошло во время крещения языческой Болгарии.

Болгарский царь Борис хотел получить как можно больше дивидендов от акта принятия христианства. В его владениях активно проповедовали как византийские священники, так и римские миссионеры. В 864 г. Борис наконец определился и принял крещение по византийскому обряду. В обмен царь потребовал от патриарха Фотия автономии болгарской церкви. Фотию пришлось не по нраву стремление к независимости едва обращенного в христианство народа, и требование было отклонено. Тогда обиженный Борис в 866 г. отправил в Рим посольство с аналогичной просьбой. Два христианских центра были втянуты в игру, затеянную властолюбивым болгарским царем. Дальнейшие события комментирует Вильгельм де Фрис:

"Миссия вернулась с двумя епископами и длинным письмом папы, в котором тот подробно инструктировал царя, согласно его просьбе, о правильных порядках и иерархической структуре Церкви. Этот факт и к тому же резкие письма из Рима, в которых даже ставилась под вопрос действительность греческого посвящения и содержались самые острые нападки на императора, вызвали крайнее раздражение патриарха Фотия. Латиняне в Болгарии, совсем рядом с Константинополем, — это было для византийцев непереносимо.

Если поставить вопрос о более глубоких причинах этого раскола, то их следует искать в различии взглядов Востока и Запада на структуру Церкви. Восток, который признавал папу в качестве верховного главы Церкви, хотел при этом сохранить почти полную автономию в дисциплинарной области. В отличие от него, Запад понимал папство как орган крайней централизации, идея которого была совершенно чужда до этого времени Востоку. Эта папская идея была воплощена в сильной личности — папе Николае I, которая с другой стороны встретилась с такой же сильной и даже своенравной личностью, каким был Фотий.

В Болгарии, где латинские и греческие миссионеры конкурировали между собой, именно эта борьба привела к тому, что вследствие различия в литургических обычаях обе стороны предавали анафемам друг друга. Греческие миссионеры упрекали латинских в том, что те согласно иудейскому обычаю приносили в жертву на Пасху наряду с евхаристией и ягненка, которого возлагали на престол. Они упрекали латинских священников за то, что те бреют бороду и стригутся и утверждали, что латиняне смешивают миро с водой, и что будто бы у латинян дьяконы сразу же посвящаются в епископы. Это было отчасти непониманием, отчасти клеветой. Фотий жаловался в своем окружном послании восточным патриархам на латинян за практикуемое у них безбрачие духовных лиц, за субботние посты и за употребление молока и яиц во время постов. При этом он забывал, что решения Трулльского собора 692 г. на Западе не были признаны. Главный же упрек Фотия заключался в том, что латинские епископы в Болгарии совершали конфирмацию детей, уже миропомазанных византийскими священниками. Это было действительно фактом. Латиняне ничего не понимали в привычках греков, отличавшихся от их обычаев. Папа Николай со своей стороны критиковал в своей инструкции болгарскому царю от ноября 866 г. греческие обычаи, в частности, запрещение второго брака, некоторые ограничения в пищи, обычай не причащаться во время поста и тому подобное. Таким образом, с обеих сторон собственные традиции выдавались за абсолют, считался действительным только свой обычай, но не обычай другой стороны. Это должно было привести к недоразумениям.

Однако еще хуже было то, что обе стороны бросали друг другу взаимные упреки в ереси".

И все же, после болгарского инцидента Рим и Константинополь продолжали считаться частями одного целого почти двести следующих лет. Окончательный разрыв произошел, когда к середине XI в. оба христианских центра почувствовали силу и попытались навязать друг другу свои правила существования. Компромисс был невозможен в принципе, потому что сильное папство, игравшее первую роль в Европе, противостояло энергичному ревниво охранявшему православные традиции и их индивидуальность патриарху Михаилу Керулларию. За взаимными обвинениями и оскорблениями начались действия: весной 1053 г. константинопольский патриарх закрыл в столице Византии все латинские монастыри и церкви на том основании, что у них для причастия использовался пресный хлеб. Казалось бы, причина явно недостаточная для таких последствий, но подчас войны возникали и по меньшим поводам.

Папа римский пытался уладить конфликт, но вот беда: во главе посольства латинян в Константинополь отправился воинствующий враг всяких компромиссов с православными — кардинал Гумберт.

Византийский император дружелюбно встретил Гумберта, а патриарх Михаил — подчеркнуто нелюбезно. Фактически патриарх игнорировал послов Рима. Надменный римский кардинал потерял терпение довольно скоро; 16 июля 1054 г. во время богослужения в Софийском соборе он положил на алтарь буллу в которой предавался анафеме константинопольский патриарх и его приверженцы.

Миролюбивый Константин Мономах сначала подумал, что его изобретательный патриарх сфальсифицировал буллу, но когда свиток оказался в императорских руках — сомнения отпали. Император еще надеялся договориться с Римом, но Михаил Керулларий срочно созвал собор и предал анафеме римских легатов.

В этом же 1054 г. властолюбивый патриарх Михаил Керулларий объявил православную церковь независимой от Рима.

Здравомыслящая часть христиан понимала, что подобное разделение в конечном итоге принесет лишь вред крупнейшей мировой религии. Однако примирение предполагало, что каждая из сторон должна поделиться частью власти, поступиться своими принципами. Увы! Властью не принято делиться в этом мире, а сложившиеся веками традиции каждая из сторон считала единственно правильными.

Было множество попыток преодолеть антагонизм двух христианских церквей. Как правило, исходили они от Византии, — в тот момент, когда она оказывалась на краю гибели. Но едва опасность миновала, добрые намерения исчезали, словно дым потухшего костра.

К середине XIV в. турки отняли у Византии все земли в Малой Азии. Держава, пытавшаяся покорить весь мир, когда-то подмявшая под себя обширнейшие территории в Азии, Европе и Африке, теперь сузилась до границ Константинополя с пригородами. Но еще 100 лет гигант, превратившийся в карлика, будет виртуозно оттягивать свой неотвратимый конец. Византия лишилась территорий, но не искусства дипломатии, которому можно учиться у нее и по сей день.

К 30-м годам XV в. Константинополь был подобен человеку, находящемуся на краю пропасти, — почва рассыпается под ногами, а отступать некуда, потому что за спиной точно такая же пропасть. Турки готовились к последнему удару, и торговаться по поводу причастия — квасным или пресным хлебом — двум сестрам — христианским церквям было не лучшее время.

В 1438 — 1439 гг. состоялся знаменитый Ферраро-Флорентийский собор. На нем была предпринята попытка в очередной раз объединить два христианских течения. Казалось бы, Рим, как обычно, воспользуется трудностями умирающего Константинополя, чтобы окончательно избавиться от православия. Но, не тут-то было! Возобладали принципы христианства первых веков нашей эры, с его лояльным отношением к различиям в обрядах церквей Востока и Запада. Еще несколько десятилетий назад принципиальные различия вызывали взаимные проклятия и анафемы, — теперь же обе церкви принимали друг друга такими как есть.

"На Ферраро-Флорентийском соборе заседали греки: император, патриарх и многие епископы, с которыми латиняне дискутировали на равных, — приходит к выводам Вильгельм де Фрис. — Была достигнута уния, которая вся целиком имела форму двустороннего пакта между двумя сторонами, которым принадлежали равные права — союз двух церквей, которые прежде были разделены, их слияние в одну единую под одним общим главой, но с полным признанием их своеобразия. Никаких речей не было об отречении, об обращении в новую веру, об отпущении грехов виновным схизматикам и еретикам, об их возвращении в единый овчий двор... и т.д".

Существенным предметом раздора католиков и православных являлось то, что первые причащались пресным хлебом, а вторые — квасным. И в этом деле никто не пострадал. "Еще мы определяем то, — говорилось в соборном постановлении, — что Тело Христово во истину пресуществляется как в опресночном, так и в квасном виде, и что священники могут пользоваться для служения как тем, так и другим".

Католики шли на все уступки православным; отстаивалось лишь верховенство папы в христианском мире и его право созывать Вселенские соборы. Однако и такая уния не устраивала многих в православном мире. Подписать акт отказалось духовенство, прибывшее с патриархом Марком Эфесским. От окончательного провала унии спасло то обстоятельство, что ее яростный противник — патриарх Иосиф — умер во Флоренции до окончания собора.

Психологически не подготовленными к союзу с Римом оказались низшее духовенство, монашество и православный народ, — за несколько столетий эти категории свыклись с мыслью, что католики являются врагами православия, и свою позицию не могли сменить на противоположную за несколько дней или месяцев.

Ненависть к братьям-католикам была столь высока, что среди византийцев было в ходу выражение: "Лучше турецкая чалма, чем папская тиара". Что ж, они ее получат в 1453 г.

Флорентийская уния так и осталась великой нереализованной мечтой, а православному миру она не принесла ничего, кроме розни; вскоре патриархи Александрии, Иерусалима и Антиохии обнародовали акт, в котором подписание унии назвали "нечестивым делом". По-иному они и не могли поступить, так как все три патриархата оказались на территории турецкого султаната, а последний находился в состоянии войны с Западом и, естественно, не желал объединения своих врагов.

С Брестской церковной унией было все по-другому... Ее пытаются опорочить многие сотни лет; существует мнение, что уния — акт чисто политический, не имеющий под собой фундаментальной основы. Это не совсем так; вернее, совсем не так.

ВКЛ с начала своего существования было государством, чрезвычайно пестрым в религиозном плане. Веротерпимость охранялась государством, но одних лишь его усилий было недостаточно для избегания конфликтов на религиозной основе. Толерантность в умах и простолюдинов и представителей знати укоренилась едва ли не на генетическом уровне.

ВКЛ, в отличие от допетровской России, имело тесные контакты с Западом, и его не обошло ни одно новое веяние, будь то Возрождение или Реформация. Это и перевод Библии на общедоступный язык, изучение латыни, знакомство с античной философией.

Обычным явлением стали браки между православными и католиками, лютеранами, кальвинистами... Общество перемешивалось задолго до знаменитого акта унии. Исследователь этого события в религиозной жизни ВКЛ С.А. Подокшин приводит следующий факт:

"...глава православной антиуниатской партии Константин Острожский. Его отец — великий гетман ВКЛ К.И. Острожский, который прославился победой в битве под Оршей (1514 г.), — происходил из туровских князей, мать — княгиня Александра Слуцкая, жена — дочь краковского каштеляна Софья Тарновская — католичка, сын Януш — также католик, дочери — замужем за протестантами Христофором Радзивиллом, Янушем Кишкой. Таким образом, надо было вернуть мир в общество, согласие в семьи, и многие надеялись, что это может сделать уния".

Православная церковь ВКЛ имела свои особенности. Она лояльно относилась к прочим христианским конфессиям и к новым демократическим веяниям, которые мощным потоком шли с Запада.

"Характер западного, белорусско-украинского, православия очень метко подметил русский православный князь-эмигрант Андрей Курбский, — анализирует тот же С.А. Подокшин. — В своих посланиях к Ивану Грозному Курбский отмечал, что православное сообщество ВКЛ существенно отличается от московского, потому что здесь в почете не только богословие, но и светские науки, философия, логика". То есть, западное православие было вполне готово к трансформации, вроде союза с католиками. Пытливый ум жаждет изменений, новизны; лишь равнодушный к познанию человек может довольствоваться застывшими догмами и не желает ничего менять ни в себе, ни вокруг себя. Возрождение привело к возникновению новых христианских течений: англиканства, кальвинизма, лютеранства — и в этой связи уния православных и католиков не кажется таким уж удивительным и необычным явлением.

Казалось, православный мир ВКЛ должен был тянуться к восточной соседке — духовная общность предполагала такое явление. Но... Западное православное духовенство принимало материальную помощь Москвы, пользовалось дипломатической поддержкой, но не стремилось к тесному союзу. Более того, восточная сестра пугала и невольно отталкивала свою соседку концепцией истинного единого православия, которое должно существовать непременно под эгидой московского патриарха. А над патриархом, согласно византийской традиции стоял царь (император). Пугал и жестокий диктат, произвол самодержавия, тем более неприемлемый в сравнении с веками поощрявшейся гражданской и религиозной свободой, охраняемой правовыми нормами и сложившимися традициями. Православная мир ВКЛ отнюдь не стремился оказаться под властью московского самодержавия, не терпящего никакого другого мнения, кроме собственного. Инкорпорация, даже в духовном плане, не устраивало западное православие до такой степени, что оказался предпочтительнее союз с католическим Римом.

Еще один момент... В XVI в. православная церковь фактически не имела единого центра. Номинально православный мир подчинялся Константинопольскому патриарху. Последний находился в полной власти у турецкого султана и не осуществлял практического руководства церковью: проблема собственного выживания была главной для отца церкви. Естественно, такой патриарх не мог пользоваться большим уважением паствы.