Удушье

Если бы ей только удалось опуститься до использования одного лишь мозгового стебля — она была бы исцелена.

Все стало бы куда выше печали и радости.

Не бывает рыб, страдающих дикими сменами настроения.

Актинии всегда хорошо проводят время.

Гравий хрустел и осыпался у них под ногами. Проезжающие мимо них машины создавали собственные теплые порывы ветра.

— Моя цель, — сказала мамуля. — Не упростить себе жизнь.

Сказала:

— Моя цель — упроститься самой.

Она рассказала маленькому мальчику, что семена ипомеи не помогают. Она пробовала. Эффект не сохраняется. И листья сладкого картофеля не помогают. Как и златоцвет, экстрагированный из хризантем. Как и нюханье пропана. Как и листья ревеня и азалии.

После проведенной на чужом дворе ночи она оставляла надкушенным почти каждое растение, что после обнаружат люди.

Всякие косметические лекарства, рассказывала она, всякие там нормализаторы настроения и антидепрессанты, — избавляют лишь от симптомов большей проблемы.

Любая зависимость, говорила она, есть просто способ лечения той же самой беды. Наркотики, обжорство, алкоголь или секс — просто очередной способ найти покой. Сбежать от того, что мы знаем. От нашего образования. От надкушенного яблока.

Язык, заявляла она, это всего лишь способ объяснить и развеять великолепие и величие мира. Разобрать. Рассеять. Она сказала, что люди сроду не могли мириться с тем, как на самом деле прекрасен мир. Как его невозможно объяснить и понять.

Впереди них по шоссе был ресторан с припаркованными вокруг грузовиками, которые были больше по размеру, чем сам ресторан. Некоторые из новых машин, которые отвергла мамуля, стояли тут же. Доносился запах самой разной еды, которую жарили в одном и том же горячем масле. Доносился запах моторов грузовиков, которые работали вхолостую.

— Мы больше не живем в реальном мире, — сказала она. — Мы живем в мире условностей.

Мамуля остановилась и сунула руку в сумочку. Взяла мальчика за плечо и стала, глядя на гору снизу вверх.

— Последний раз одним глазком на реальность, — сказала она. — И пойдем завтракать.

Потом сунула в нос белую трубочку и вдохнула.

Глава 24

Если верить Пэйж Маршалл, мама прибыла из Италии уже беременная мной. Это случилось через год после того случая, когда кто-то вломился в церковь в северной части Италии. Все это написано в мамином дневнике.

Если верить Пэйж Маршалл.

Мама сделала ставку на какой-то новый вид родильной обработки. Ей было почти сорок. Замужем она не была, мужа не хотела, но кто-то пообещал ей чудо.

Тот же самый кто-то был известен как кое-кто, укравший картонную коробку из-под кровати священника. В той коробке были последние бренные мощи одного человека. Кое-кого знаменитого.

То была его крайняя плоть.

Это была церковная реликвия, что-то вроде наживки, которой заманивали толпы народу в церкви в средние века. Один из немногих знаменитых пенисов, сохранившихся до сих пор. В 1977 году один американский уролог приобрел дюймовый сушеный пенис Наполеона Бонапарта за сумму около четырех тысяч долларов. Футовый пенис Распутина, кажется, лежит где-то в Париже, на вельвете, в полированном деревянном ящичке. Двадцатидюймовый монстр Джона Диллинджера вроде бы хранится в бутыли с формальдегидом, в Армейском медицинском центре им. Уолтера Рида.

Если верить Пэйж Маршалл, в мамином дневнике написано, что шести женщинам были предложены эмбрионы, созданные из этого генетического материала. Пять из них так и не были доношены до срока.

Шестой был я. А крайняя плоть была — Иисуса Христа.

Вот такой мама была ненормальной. Даже двадцать пять лет назад у нее уже ехала крыша.

Пэйж засмеялась и наклонилась с ниткой чистить зубы следующей старухе.

— Надо отдать твоей матери должное за оригинальность, — добавила она.

Если верить католической церкви, то Иисус объединился со своей крайней плотью при воскресении и вознесении. Если верить истории святой Терезы из Авилы, то, когда Иисус явился ей и взял ее в невесты, крайнюю плоть он использовал, как обручальное кольцо для нее.

Пэйж выдернула струну между зубов женщины, забрызгав кровью и едой линзы очков в черной оправе. Черный мозг на ее голове покачнулся туда-обратно, когда она пыталась рассмотреть верхний ряд старушечьих зубов.

Она сказала:

— Даже, если рассказ твоей матери правда, нет доказательств того, что материал был взят от действительной исторической личности. Скорей уж окажется, что твой отец был нищим еврейским неизвестно кем.

Старуха в кресле, растягивающая рот вокруг рук доктора Маршалл, закатила глаза и вытаращилась на меня.

А Пэйж Маршалл заявила:

— Теперь ты должен спокойно согласиться сотрудничать, вроде бы.

Сотрудничать?

— Согласно моему курсу лечения твоей матери, — пояснила она.

Убить нерожденного ребенка. Говорю — даже не будь я им, все равно, мне кажется, Иисус бы не одобрил.

— Конечно, одобрил бы, — возразила Пэйж. Выдернула струну, брызнув на меня застрявшим в зубах кусочком. — Разве Бог не пожертвовал собственным сыном, чтобы спасти людей? Разве не в этом вся суть?

Вот, снова она — тонкая грань между наукой и садизмом. Между преступлением и жертвой. Между убийством собственного сына и тем, что сделал Авраам с Исааком по Библии.

Старуха убрала лицо прочь от доктора Маршалл, вытолкнув языком струну и кусочки окровавленной пищи изо рта. Посмотрела на меня и сказала скрипучим голосом:

— Я тебя знаю.

С автоматизмом чихания, я ответил — "Простите". Простите, что трахал кота. Простите, что проехал по клумбам. Простите, что сбил истребитель мужа. Простите, что смыл хомячка в унитаз. Потом вздохнул, и спросил ее:

— Ничего не забыл?

Пэйж попросила:

— Миссис Цунимитсу, откройте пошире рот.

А миссис Цунимитсу отозвалась:

— Я была с семьей сына, мы ужинали, а ты чуть не подавился до смерти, — говорит. — Мой сын спас тебе жизнь.

Продолжает:

— Я им так гордилась. Он до сих пор рассказывает эту историю людям.

Пэйж Маршалл поднимает на меня взгляд.

— По секрету, — сказала миссис Цунимитсу. — Мне кажется, мой сын, Пол, всегда трусил — до того вечера.

Пэйж присела, переводя взгляд со старухи на меня, туда-обратно.

Миссис Цунимитсу сцепила руки под подбородком, закрыла глаза и улыбнулась. Сказала:

— Моя невестка тогда хотела развода, но когда увидела, как Пол тебя спас — снова влюбилась.

Сказала:

— Я знала, что ты притворяешься. А другие видели только то, что им хотелось.

Сказала:

— У тебя внутри несметные пространства для любви.

Эта старуха сидела, улыбалась и произнесла:

— Могу отметить, что у тебя самое благородное из сердец.

И, со скоростью чихания, я ответил ей:

— Ты — сраная сморщенная старая шизофреничка.

А Пэйж вздрогнула.

Объясняю всем: мне надоело, что меня дергают туда-сюда. Ясно? Так что хватит придуриваться. Мне насрать на сердце. Вам, ребята, не вызвать у меня никаких там чувств. Вам меня — не достать.

Я грубый, дурной, подлый ублюдок. Точка.

Эта старая миссис Цунимитсу. Пэйж Маршалл. Урсула. Нико, Таня, Лиза. Моя мама. Иногда бывает, вся моя жизнь кажется такой: есть только я — против каждой идиотки-бабы в целом проклятом мире.

Хватаю Пэйж Маршалл под локоть и тащу ее на выход.

Никому не подловить меня на христоподобных чувствах.

— Слушайте сюда, — говорю. Потом ору. — Если бы я хотел что-то почувствовать, то пошел бы в чертово кино!

Старая миссис Цунимитсу отвечает с улыбкой:

— Тебе не отвергнуть доброту своей истинной природы. Она сияет в глаза каждому.

Говорю ей — "заткни пасть". Пэйж Маршалл командую:

— Пошли.

Я докажу ей, что я не Иисус Христос. Истинная природа всех на свете — говно. У людей нет души. Эмоции говно. Любовь говно. И я тащу Пэйж по коридору.

Мы живем и умираем, а все остальное — бред. Просто позорное девчачье дерьмо насчет чувств и трогательности. Просто надуманный субъективный эмоциональный отстой. Нет души. Нет Бога. Есть только решения, болезни и смерть.

А я — мерзкий, грязный, беспомощный сексоголик, и мне не измениться, и не остановиться, и это все, чем я навсегда останусь.

И я докажу это.

— Куда ты меня тащишь? — спрашивает Пэйж, спотыкаясь; ее очки и халат все еще забрызганы едой и кровью.

Я уже сейчас представляю себе всякую фигню, чтобы не кончить раньше времени: вещи вроде вымоченных в бензине и подожженных зверьков. Представляю коренастого Тарзана и его дрессированную макаку. Сам думаю — вот еще одна идиотская глава в моей описи по четвертому шагу.

Чтобы заставить время замереть на месте. Чтобы превратить мгновение в камень. Чтобы траханье затянулось навечно.

Я веду ее в часовню, сообщаю Пэйж. Я ребенок шизофренички. А не ребенок Бога.

Пускай Бог докажет, что я неправ. Пусть возьмет да поразит меня молнией.

Я собираюсь взять ее на чертовом алтаре.

Глава 25

На этот раз дело было в злоумышленном создании угрозы, или в небрежном оставлении ребенка, или же в преступной небрежности. Законов было так много, что удержать их все в голове маленький мальчик не мог.

То было оскорбление третьей степени, или же неподчинение второй степени; пренебрежение первой степени, или же причинение ущерба второй степени, — и дошло до того, что глупому малышу уже страшно становилось заниматься всем, кроме того, что делали остальные. Все новое, необыкновенное или оригинальное наверняка было против закона.

Все рискованное или волнующее — отправило бы тебя за решетку.

Вот почему все так жаждали пообщаться с мамулей.

В этот раз она провела вне тюрьмы всего пару недель — и уже начало твориться всякое-разное.

Было так много законов, и, стопудово, почти бессчетное количество способов облажаться.

Сначала полиция спросила про купоны.

Кто-то посетил копировальный магазин в центре города и воспользовался компьютером, чтобы разработать и распечатать сотни купонов, которые обещали бесплатное питание на двоих, на сумму в семьдесят пять долларов, без истечения срока действия. Каждый купон был завернут в сопроводительное письмо, в котором вас благодарили за то, что вы такой ценный клиент, и сообщали, что приложенный купон — специальное поощрение.

Нужно только отправиться на ужин в ресторан "Кловер Инн".

Когда официант принесет счет, можно расплатиться купоном. Чаевые туда включены.

Кто-то все это сделал. Разослал сотни таких купонов.

Все признаки проделок Иды Манчини были налицо.

Мамуля проработала официанткой в "Кловер Инн" первую неделю после возвращения из мест не столь отдаленных, но ее уволили за то, что она рассказывала людям вещи, которые им про свою пищу знать не хотелось.

Тогда она исчезла. А несколько дней спустя неопознанная женщина с криками сбежала по центральному проходу театра во время тихой, скучной части большого роскошного балета.

Вот почему однажды полиция забрала глупого маленького мальчика из школы и привезла его в центр. Чтобы узнать, не слышал ли он чего от нее. От мамули. Не знал ли он, быть может, где она скрывается?

Почти в то же самое время несколько сотен очень злых клиентов наводнили салон меховой одежды с купонами на скидку в пятьдесят процентов, полученными по почте.

Почти в то же время сотни очень напуганных людей приехали в районный венерологический диспансер, требуя проверить их, — после того, как получили письмо на административном бланке, предупреждающее, что у одного из их бывших сексуальных партнеров обнаружили заразную болезнь.

Полицейские детективы потащили малолетнего слизняка в центр города в казенной машине, потом вверх по лестнице в комнату казенного здания, и усадили его рядом с приемной матерью, спрашивая — "пыталась ли Ида Манчини связаться с тобой?"

"Имеешь представление, откуда она берет средства?"

"Как думаешь — почему она творит все эти ужасы?"

А маленький мальчик молча ждал.

Помощь должна была прийти уже скоро.

А мамуля — обычно говорила ему, что ей жаль. Люди столько лет трудились, чтобы сделать мир надежным и организованным. Никто не представлял себе, каким скучным он станет в итоге. Когда весь мир будет поделен на собственность, ограничен по скоростям, разбит на районы, обложен налогами и подчинен управлению, когда все будут проверены, зарегистрированы, адресованы и зафиксированы. Каждому совсем не осталось места для приключений, кроме разве что тех, которые можно купить за деньги. На аттракционе. В кино. Опять же, это все равно останется тем же ложным волнением. Известно ведь, что динозавры детишек есть не станут. По пробным просмотрам отсеиваются всевозможные случаи даже ложных крупных катастроф. А раз нет возможности настоящей катастрофы, настоящего риска — нам не остается шансов настоящего спасения. Настоящего восторга. Настоящего волнения. Радости. Открытий. Изобретений.

Множество законов, охраняющих нашу безопасность — эти же самые законы обрекают нас на скуку.

Без доступа к истинному хаосу нам никогда не найти истинный покой.

Пока ничто не может стать хуже — оно не станет и лучше.

Все это вещи, которые мамуля, бывало, ему рассказывала.

Она обычно говорила:

— Единственный предел, который нам остался — мир неосязаемого. Все остальное слишком крепко повязано.

Поймано в клетку слишком многих законов.

Под неосязаемым она понимала Интернет, фильмы, музыку, рассказы, искусство, сплетни, компьютерные программы — все, чего на самом деле нет. Виртуальные реальности. Выдуманные вещи. Культуру.

Ненастоящее превосходит настоящее по власти.

Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько его можно представить.

Ведь только неосязаемые идеи, понятия, верования, фантазии сохраняются. А камень щербится. Дерево гниет. А люди, — ну что же, люди умирают.

А вот такие хрупкие вещи, как мысль, мечта, легенда — могут жить и жить.

Если бы можно было изменить человеческий образ мышления, говорила она. То, кем они себя видят. То, как они видят мир. Если сделать такое — можно было бы изменить то, как они живут свои жизни. И это единственная долговечная вещь, которую можно создать.

Кроме того, наступит момент, любила повторять мамуля, с которого твои воспоминания, истории да приключения будут единственным, что тебе останется.

На последнем суде, перед этим последним заключением, мамуля встала рядом с судьей и произнесла:

— Моя цель — быть механизмом волнения в человеческих жизнях.

Она пристально смотрела прямо в глаза глупого маленького мальчика, и говорила:

— Мой замысел — дарить людям замечательные истории, которые они смогут рассказывать.

Прежде, чем охрана увела ее в наручниках назад, она прокричала:

— Мое наказание — превышение меры. Наша бюрократия и законы превратили мир в чистый и надежный трудовой лагерь!