Регина — и это было хорошо известно Бюсси — спала чутко, вздрагивая и просыпаясь от каждого шороха, но затянувшийся вечер в Лувре, видимо, слишком утомил её и она не услышала, как де Юро карабкался по стене и цеплялся за балкон, и проснулась только тогда, когда счастливый виконт перевалился-таки через чугунную решётку и открыл незапертую дверь в спальню.
Разбуженная непонятным шумом, Регина не сразу сообразила, что собственно происходит в её апартаментах. Плечистая фигура в просвете окна могла быть кем угодно и графиня мгновенно перебрала и отмела в сторону все возможные варианты: Луи выше ростом, Филипп тоньше и никогда себе такого не позволит, Шарль гораздо толще и в жизни не залезет на такую высоту не то что по стене — по лестнице. А фигура, запинаясь за кресла и натыкаясь в темноте на бюро и канделябры, приближалась к кровати и громким шёпотом звала Регину по имени. Ответом была площадная брань, сорвавшаяся с нежнейших уст девушки, и грохот чего-то тяжёлого, летевшего виконту в голову. А потом началось что-то совсем уж невообразимое. Из полумрака балконной двери шагнула ещё одна фигура, которую Регина даже в панике, даже спросонок узнала мгновенно и метнулась к туалетному столику за огнивом, чтобы зажечь хоть одну свечу. Луи с глухим рычанием сгрёб за шиворот ошалевшего от неожиданности виконта и под сбивчивый лепет сестры о том, что она понятия не имеет, кто это такой и что он здесь делает, выволок его на лестницу. В дрожащем свете жирандолей ночной гость был опознан Региной, нещадно побит графом и выброшен за двери слугами. Вслед ему на всю улицу гремел разъярённый голос Бюсси, обещавшего насадить его на шпагу, как тушку кабанчика на вертел, не позднее полудня во дворе монастыря кармелиток.
А потом гнев Луи обрушился на Регину. Та стояла на лестнице со свечой в руках и расплавленный воск стекал на её тонкие пальцы, но она не чувствовала этих обжигающих слёз, пока Луи, на мгновение прекратив обвинительную речь, не выдернул злополучную свечу из её руки.
— Все проблемы в этом доме начались с твоего приезда! — грохотал он, не желая слушать никаких оправданий.
Он злился на сестру из-за того, что до её появления в его жизни он никогда ничего не боялся, а сегодня впервые ясно осознал, что отныне его всегда будет преследовать страх. Страх за Регину, страх потерять её, обидеть, не успеть защитить, не суметь помочь. И это чувство собственного бессилия перед властью слабой, юной девочки злило и пугало его всё больше.
— Почему, скажи на милость, тебя ни на секунду нельзя оставить без присмотра? Почему ты всё время попадаешь в истории?
— Наверное, это семейная черта, — привела Регина достаточно веский, как ей казалось, довод.
Но Луи её не слышал:
— Ты за неделю умудряешься восстановить против себя королеву-мать и её канцлера, свести с ума миньонов короля, рассориться с Марго, связаться с Гизами и перетянуть на свою сторону моего лучшего друга! А теперь ещё и этот ночной гость! Что у тебя может быть общего с этим провинциальным дураком?!
— Да ничего. Я же говорю тебе, я не знаю, как... — безуспешно попыталась оправдаться Регина, но Луи тут же перебил её.
— Ты никогда ничего не знаешь. Ты ни в чём не виновата! Конечно. Только как, скажи на милость, этому кретину из шайки Конде пришло в голову соваться в мой дом? Да во всём Париже не найдётся такого смельчака, который бы осмелился залезть на балкон дома Бюсси! Это же всё равно что подписать себе смертный приговор! За всю историю существования этого дома подобного не случалось. Пока не появилась ты!
— Ах не случалось! — Регине уже порядком надоели эти бессмысленные обвинения и инквизиторский тон брата и она шагнула вперёд, вплотную приблизившись к Луи.
Она стояла на ступеньку выше, так что глаза их оказались на одном уровне. Чёрные глаза Бюсси метали громы и молнии, но светлые глаза Регины не желали опускаться долу.
— Так говоришь — не случалось? — дерзкий, звонкий голос графини разнёсся по всему дому и распугал подслушивающих ссору служанок, — А как тогда называть тот вертеп, который я застала, едва сделав первый шаг на порог родного дома? Оказывается, в Париже не так уж мало смельчаков, не боящихся гнева всемогущего Бюсси. По крайней мере, тут их веселилась целая толпа. Уж не твой ли отъезд так бурно праздновали? Допустим, в мою невиновность в сегодняшней истории ты не веришь. Допустим, этот человек — мой любовник. Допустим. Влезать ночью на балкон, конечно, не очень приличный поступок. Но твои-то любовницы средь бела дня входят сюда, как к себе домой, не удосуживаясь даже прятать лица под вуалью! Так тебе ли обвинять меня во всех смертных грехах?
Луи схватил сестру за плечи, поднял над ступеньками и основательно встряхнул. Непоправимые злые слова уже готовы были камнями полететь в это невозможно прекрасное лицо. Но тёплые со сна плечи были так хрупки в его стальных руках, а сползшая с груди сорочка провокационно открывала такую нежную кожу, что внезапно вспыхнувшая ярость Луи так же стремительно и бесследно растворилась на дне упрямых прозрачных глаз. И он бережно опустил девушку на ступеньки.
Регина неопределённо хмыкнула и после короткой паузы спросила:
— Так кто это был?
— А ты разве не знаешь? Виконт де Юро.
И тут её осенило! Она моментально переменилась в лице, густо покраснела и охнула:
— Чччёрт... Веер...
Луи окинул её взглядом с ног до головы и усталым голосом сказал:
— Я так и думал. Завтра с утра первое, что я сделаю — выкину на улицу все твои веера.
И молча начал подниматься в свою комнату, но на верхней ступеньке его настиг тихий, еле сдерживаемый смешок. Луи обернулся — Регина, скорчившись у перил, пыталась подавить смех, но у неё это плохо получалось и, в конце концов, она звонко расхохоталась на весь дом.
Они сидели на лестнице — Луи на площадке, Регина десятком ступеней ниже — и хохотали, как ненормальные. Захлёбываясь, то и дело пытаясь что-то сказать друг другу, перебивая, размахивая руками и мотая головой.
Наконец, Луи удалось перевести дух:
— Всё, хватит на сегодня. Мы всю улицу переполошили. Спать пора.
— А я есть хочу, — вдруг сказала Регина.
Луи пожал плечом:
— Ну, давай я позову Франсуазу.
— Зачем? Пойдём на кухню.
— Куда?
— На кухню. Там еда. Стол. Ножи и миски.
— Ты хочешь сказать, что граф де Бюсси и графиня де Ренель среди ночи пойдут есть на кухню? — Луи был искренне удивлён.
— А что в этом такого? Или ты хочешь сейчас разбудить половину прислуги, чтобы они накрывали мне стол в Большой зале? В жизни ничего глупее не слышала!
Регина фыркнула, рывком встала и начала спускаться вниз.
Бюсси не оставалось ничего другого, как последовать за ней. Пожалуй, было в его жизни много ночей, гораздо более насыщенных событиями, чем эта, но... От этой — веяло старинной легендой, детской сказкой, странным колдовством. Он никогда не забирался через окно в собственный дом. Никогда не хохотал до слёз на лестнице с юной девушкой. Никогда среди ночи не ел на кухне. Всё это происходило с ним впервые — и ему это нравилось.
Они вошли на кухню и Регина привычным хозяйским движением зажгла свечи на столе, раздула угли в угасшем очаге и подбросила туда хвороста, отчего по стенам заплясали весёлые всполохи цвета её волос.
— Ты, как я посмотрю, здесь частый гость, — подметил Бюсси.
— Ну да. Должен же кто-то заниматься домашним хозяйством. Или ты думал, я только на балах с веером баловаться могу?
— Ну почему же. У тебя ещё неплохо получается с Гизами интриговать и Филиппу голову морочить.
— Ты опять? Я есть хочу, а не выслушивать твоё ворчание.
Она загремела посудой на полке, всем своим видом давая понять, что не намерена продолжать подобную беседу.
А потом они сидели за столом и ели холодную дичь, ломая крупные куски душистого белого хлеба и макая его в остатки соуса. Регине попался на глаза большой круг свежего сыра и она, недолго думая, отхватила ножом увесистый кусок и впилась в него зубами.
— Мышь, — хмыкнул Луи.
— Где? — с набитым ртом умудрилась спросить Регина.
— Не где, а кто. Я вспомнил просто. Когда ты была маленькой, ты всё время грызла сыр. Ты его за день съедала столько, сколько я за неделю, наверное. И я дразнил тебя мышью, потому что тебя всегда можно было найти по дорожке из сырных крошек.
— Не помню, — она виновато пожала плечами, — совсем не помню этого.
— Ты же маленькая была, совсем кроха. С мышонка ростом. Ходить толком не умела, путалась в платье и падала, потом хваталась за хвост нашего старого пса и он гордо водил тебя по дому. Так ты и научилась ходить. В одной руке кусок сыра, другой держишься за хвост огромного пса и вышагиваешь.
Регина забыла про сыр и хлеб и во все глаза смотрела на Луи. Лицо его, смягчённое детскими воспоминаниями, стало нежным и глаза затуманились той чарующей поволокой, которая сводила с ума первых красавиц Европы.
Внезапно изогнутые губы его скривились в горькой усмешке:
— А теперь ты стала совсем взрослой. И назвать тебя мышкой никому и в голову не придёт. Ты красива, красива настолько, что смотрящий на твоё лицо забывает своё имя. Ты прекрасна даже сейчас, растрёпанная, с перепачканными в соусе губами и прилипшими к подбородку хлебными и сырными крошками.
Светло-серые глаза Регины распахнулись, словно озеро, плескавшееся в них, вышло из берегов, и Луи, понимая, что вот-вот окунётся в это озеро с головой и канет на дно, опустил ресницы и торопливо встал из-за стола.
— Пожалуй, я пойду к себе. Утром нужно сходить на мессу, потом к герцогу. Хочу хоть немного поспать. Тебе тоже хватит полуночничать. Вряд ли сегодня кто-то решится повторить подвиг де Юро. Доброй ночи, сестра, — он коснулся холодными губами её волос и почти выбежал из кухни.
Едва смолкло эхо его шагов в коридоре, как Регина со всего маху запустила в дверь бутылкой с уксусом.
— Трус, — зло прошипела она, едва сдерживая яростные слёзы, — мой храбрый, великолепный брат боится, как и все, назвать вещи своими именами и взять то, чего действительно хочет. Но ведь он же любит меня, он желает меня, я же вижу! Но утром он пойдёт на мессу, замаливать грех, заглушать мёртвой латынью мысли и чувства. А потом его утешит какая-нибудь Фоссеза. Лицемер.
На другой день главной сплетней при дворе были рассказы о неудачных похождениях де Юро и вести с поля битвы, то есть с места дуэли между Бюсси и де Юро. Последний, разумеется, был ранен — не столько тяжело, сколько унизительно. Шпага графа де Бюсси оставила на смазливом личике виконта безобразный кривой шрам и разрезала на филейной части модные штаны, так что над несчастным юношей хохотали все случайные прохожие. Бюсси мог проявить жалость — но не милосердие. Он не прощал своих соперников и раньше, а теперь, когда между ним и всеми остальными мужчинами Франции встала зыбкая тень любви Регины, он вообще словно с цепи сорвался. Де Юро ещё легко отделался! Всем остальным, кто просто по неосторожности недостаточно почтительно, на взгляд Луи, произнёс имя графини де Ренель или слишком откровенно смотрел на неё, повезло меньше. На счету графа де Бюсси не было ни одной проигранной дуэли и это прекрасно знали все. Виконту на память о той злосчастной ночи остался шрам на лице и репутация неудачника. Над ним всего лишь посмеялись, а вот кое-кого из его товарищей по несчастью и вовсе похоронили...
Зато как повеселилась Екатерина-Мария! Ибо она была одной из немногих, кто знал: злоключения графини де Ренель с веером не закончились на де Юро. В доме Гизов Регина умудрилась дважды наступить на одни и те же грабли, подав Шарлю Майенну раскрытый веер, что означало только одно: я прошу вашей любви.
Утомлённые и разгорячённые верховой прогулкой по окрестностям Парижа, Регина, Шарль, герцогиня де Монпасье и ещё несколько молодых людей и дам из окружения герцогини шумной компанией ввалились в дом герцогини. Веселились, пили вино, сплетничали, читали вслух новые сонеты Ронсара и Клемана Маро. Шарль, всегда отличавшийся некоторой полнотой, грозившей со временем перерасти в безобразную тучность, запыхался, подавая своей величественной сестре то бокал с вином, то надушенный платок, то нож для разрезания бумаги. И на невинную мимолётную просьбу Шарля дать ему ненадолго веер, чтобы остудить раскрасневшееся лицо, Регина совершенно спокойно протянула ему веер. Не глядя. Раскрытый. Шарль споткнулся на ходу, на мгновение оцепенел, потом резко выхватил веер из её рук, оглянулся по сторонам, убеждаясь, что кроме него, этой эскапады никто не заметил, и уставился во все глаза на графиню. Регина уже отвлеклась на разговор с Екатериной и не обращала никакого внимания на Шарля.
Молодой герцог, самоуверенный, как все Гизы, недолго пребывал в растерянности. Два часа он бросал в сторону графини обжигающие взгляды, строил гримасы, которые, по его мнению, должны были дать ей понять, что её чувства взаимны. Регина, наконец, заметила странное поведение Шарля и, не понимая, чего он от неё хочет, под пустячным предлогом вышла с ним из гостиной. Вся компания знала об их приятельских отношениях, так что их совместное отсутствие никаких подозрений ни у кого не вызвало, одна Екатерина-Мария не упустила возможности отпустить в адрес парочки мелкую шпильку по поводу того, что Шарль ходит за графиней, как привязанный, и не поделится ли подруга с ней невидимыми верёвочками, чтобы и её любовники всегда были под рукой. Регина только отмахнулась в ответ.
Но не успели они выйти из гостиной, как нетерпеливый герцог заключил её в свои объятия и жарко зашептал на ухо, касаясь горячими губами нежной кожи:
— О, моя богиня, как я счастлив! Но скажи, зачем было просить о том, что и так принадлежит одной тебе? Прелестная проказница! Так долго мучить меня! Но будь уверена, не позднее сегодняшней ночи я рассчитаюсь с тобой за твою жестокость. О! Ты будешь просить о пощаде на рассвете...
Регина, проклиная моду на громоздкие кринолины, ухитрилась вывернуться из медвежьих лап герцога, отскочила, как кошка, в сторону и зашипела:
— Герцог! Вы в своём уме?
Шарль в растерянности посмотрел на графиню, потом они оба не сговариваясь уставились на веер, который герцог не выпускал из рук. Регина покраснела, опустила глаза и беспомощно развела руками. Шарль разочарованно вздохнул и, с обиженным видом вернув злополучный веер владелице, вернулся в гостиную.
Когда Регина умудрилась запутаться во второй раз — ибо жизнь её ничему не научила — Шарль с галантным поклоном принял веер и клятвенно пообещал в любое время исполнить просьбу графини. Екатерина-Мария хохотала до слёз, Регина же пыталась отнять веер у герцога и сама не знала, то ли ей смеяться вместе со всеми, то ли плакать от собственной невнимательности. Всё же с веером она с тех пор обращалась гораздо осторожнее, стараясь без крайней надобности вообще им никак не жестикулировать. В Лувре её сложные отношения с языком веера стали уже притчей во языцех и молодые дворяне, а в особенности фрейлины Летучего эскадрона, ещё пристальней следили за руками юной графини в ожидании очередного конфуза.
