Он кивнул. Красивый получился кивок, но непослушные волосы опять упали на лицо, хотя следы на них указывали на то, что упорный Котенок долго пытался зачесать их назад. Он отмахнулся от них почти взрослым пренебрежительным жестом.
— Перестань пожалуйста.
— Ты... — судя по всему, он достаточно свыкся со мной и с обстановкой чтоб вступить в перепалку, — Ты мерзкий пьяница и... и... — он вздрогнул, едва заметно — грязное похотливое животное!
Выпалив это, он тяжело задышал. Ну спасибо, хоть вслух сказал...
— Таких как ты у нас забивают камнями — как бешенных собак. Вы, герханцы, все пьяные похотливые скоты!
Я улыбнулся. У меня это всегда получалось — улыбаться. И даже почувствовал, что улыбаюсь не фальшиво, это действительно было забавно. И в то же время я чувствовал, как грудь сжимает знакомое ощущение. Усталость, всего-то навсего.
— А вы, кайхиттены, кажется, управляетесь языком куда лучше, чем оружием. Мне показалось, вам нипочем заговорить до смерти даже герханца.
— Сволочь! — вспылил он. Хотя, наверно, и ожидал какой-нибудь мерзости в этом духе от коварного графа.
— Я открою тебе секрет — вы, варвары, всегда самодовольны и уверенны в собственном преимуществе. И всегда это длится до тех пор, пока вам железным кулаком не демонстрируют, где вам место. Вот когда летят зубы — вы начинаете понимать. Зубы, кровь... Это ваш язык. Вы можете разглагольствовать сколько угодно, но когда сталкиваетесь с тем, что не можете перемолоть своим диким наскоком, поджимаете хвост и убираетесь восвояси. Твои слова ничего не значат для меня. Малыш, я живу не первый год и, если Космосу я еще не намозолил глаз, то и не последний. Я видал то, что ты уже никогда не увидишь — к твоему счастью. Я выбирался оттуда, где люди были бы рады перегрызть собственное горло. Я видел, как горят планеты.
Я смотрел на него не отрываясь, гипнотизируя змеиным взглядом. При таком взгляде глаза превращаются в желтоватые полупрозрачные камешки. Азы полевого нейро-лингвистического допроса, школьные забавы. Я смотрел на Котенка, говорил медленно и с расстановкой. А он с каждым словом казался все меньше и меньше, голова вжималась в плечи. Мне стало его жаль. Я опять увидел себя со стороны, как будто глядел на кухню через объектив стерео-камеры. Осунувшийся уставший человек с больным взглядом, сидящий вполоборота на стуле, взгляд старого цепного пса.
— Мне пришлось убить больше людей, чем ты видишь звезд ночью. Я герханец, малыш. Мы — лучшие воины Империи. Самые спесивые, гордые, наглые, шумные — но — лучшие. Война — это не наша работа, это наша жизнь, наше дыхание. Мы убиваем, понимаешь? Постоянно. Смерть — это воздух вокруг нас. Он попытался что-то сказать, все-таки у него была чертовски развитая сила воли. Я видел, как помутневшие было глаза снова налились светом. Но я перебил его.
— Котенок, неужели ты думаешь, что обычный герханец стал бы вытаскивать тебя из воды? Кому ты нужен там?.. — я указал рукой в потолок — Никому. Ты — маленькая мелкая мушка, из которой не набить и чучела. Такими как ты полны все концентрационные лагеря Ио и Ганимеда. А я вытащил тебя — на свою голову. Зачем? Ты знаешь? Я сам до конца еще не уверен. Может быть, как раз потому, что я чуть-чуть устал быть герханцем. Может, самую малость, пару микрон... устал... Для меня ты как раз такая мушка, которая не стоит даже злости. Ты не нужен мне. Если там... тебе показалось... Ну, ты понял. Так вот, это не так. Ты не нужен мне даже для этого. Я терплю тебя, но не думай, что это терпение — моя планида. Мы, ван-Ворты, вообще славимся непредсказуемостью и нетерпеливостью. То, что ты жив сейчас — моя причуда. Я сохранил тебе жизнь, хотя мне в двести раз проще и спокойнее было бы этого не делать. Но может как раз потому, что я устал... Тебе просто повезло, Котенок.
Он упрямо шмыгнул носом. Такого не запугаешь за десять минут. Как не укротишь яростного лесного кота. Или дикого лисенка.
— Я не запугиваю тебя. Было бы нелепо грозить тебе. Я просто хочу чтобы ты... почувствовал. Ты для меня — мелочь, песчинка. И ты живешь благодаря мне. Звучит гадко, да? А что делать! Я никогда не был скромен. И еще...
— Похотливая самовлюбленная имперская шкура, — очень правильно, почти без акцента, вдруг сказал Котенок. Он дрожал от ярости. Дикий лесной кот зашипел, очень тихо, и выпустил когти. Шевельнешься — моргнуть не успеешь, как оторвет голову, — Что еще ты хотел мне сказать?
— ...А еще ты очень неплохо готовишь, — сказал я, отодвигая тарелку, — Очень вкусно. Мне понравилось.
Он стоял, покрасневший, тяжело дышащий, растерянно глядящий на меня.
— Котенок, — сказал я ему тогда тихо, — Ты мне нравишься. Ты смел, знаешь, что такое честь и готов ее защищать. Ты не прирожденный воин, но, надо думать, ты добился бы значительных успехов на этом поприще. Эта ваша варварская настойчивость... Ты молодец. Быть может, я даже завидую тебе.
От неожиданности он готов был открыть рот. Отчаянным усилием сдержался, сохранил на лице выражение высокомерного удивления.
— Вы всегда несете чушь, даже когда трезвы.
— Это наше второе любимое занятие после войны, — я встал, отнес тарелку в мойку, — Но если ты хочешь заглядывать на кухню, придется тебе кое-что сперва выучить. Смотри — здесь я держу приправы. Здесь консервы. Маленькие ты открывать умеешь, большие точно также, только сперва надо провернуть такой вот большой колпачок сверху. А тут у меня уксус, горчица и масло.
Я говорил несколько минут — объяснял, показывал. Он слушал внимательно, хоть и делал вид, что разглядывает меня лишь от скуки. Из него вышел бы плохой лицедей. И лицемер тоже.
— В общем, если ты решил хозяйничать на моей кухне, придется тебе следовать моим правилам.
— Я не буду готовить.
— Ну и ладно.
Он постоял, рассматривая трещины пола, потом негромко сказал:
— Я выйти хочу.
— Куда? — не понял я, — На карниз что ли? Только после того, как я прикую тебя якорной цепью к перилам.
— Не... — Котенок почесал кончик носа пальцем, — На... воздух.
— Наружу?
— Да.
Я хмыкнул. Что еще за новости? На воздух его потянуло... А если в воду бросится? Если он будет сопротивляться, спасти я его не смогу. Пойдет пузыри пускать у самой косы.
— Зачем тебе?
— Я так хочу.
"И не суй свой герханский нос в мои дела, — продолжил я мысленно, — Ох, что же мне с тобой делать, а?"
Он правильно понял мою задумчивость.
— Все будет в порядке. Без глупостей.
— "Без глупостей" — это не твой девиз, — не удержавшись съязвил я и серьезно добавил, — Наверно я могу выпустить тебя... на время. Под моим присмотром, конечно.
— Можешь взять ружье чтоб тебе не было так страшно.
— Скорее я возьму парочку розог.
Он презрительно фыркнул.
&;nbsp; Я разблокировал дверь, пропустил его вперед. Сперва у меня была мысль натянуть на него спасжилет, но я решил не терять понапрасну времени. Захочет — скинет в секунду. Он из упрямой породы, если уж решил...
На косе было прохладно. Высоко над нами резко и отрывисто прокричала морская птица из числа тех, названия которых я так и не успел узнать. Тревожно прокричала, как-то по-осеннему глухо. Я запрокинул голову, увидел высоко в небе зыбкую черную точку. Море безразличной полупрозрачной медузой шипело возле наших ног, облизывая песчаную кромку. На косу опять нанесло много бурых водорослей, они образовали зигзагообразный высокий хребет, доходящий почти до колена. Все никак времени нет заняться своим крохотным островком, порядок навести. Может, Котенку поручить? Что ж, можно попробовать.
Котенок не стал бросаться в море. Может, оттого, что море никак не располагало к драматическим жестам сейчас. Оно было ленивое и стылое, ни капли романтики. Тонуть в таком — то же самое, что травиться конфетами или застрелиться из хлопушки. Никакой красоты.
Он подошел к самому краю, сел на корточки. Полы халата окунулись в воду, но он, кажется, этого даже не заметил. Стал смотреть вдаль. Глаза затуманились, губы как обычно приоткрылись. Наверно, и у меня тоже глупое лицо, когда я смотрю на море. Но я-то смотрю на него уже долго. Он осторожно опустил руку, чуть вздрогнул, когда прозрачная жидкая слюда преломила его пальцы, опустил еще глубже, по запястье. Я видел, как движутся под водой его пальцы, кажущиеся еще более маленькими и хрупкими.
— Сколько тебе лет, Котенок? — неожиданно спросил я.
Он задумчиво извлек руку, поднес к лицу, слизнул несколько соленых капель с ладони, мелкие жемчужинки заиграли на его губах.
— Мерзкая планета, — решил он, вытирая руку о халат, — Только идиот решит жить здесь.
— А.
Он зачерпнул рукой еще воды, поднес почти к самому лицу и вылил обратно. Потом поднял со дна несколько блестящих серых камней. Обычные камешки, которых всегда хватает на мелководье. Когда достаешь их из моря, они кажутся красивыми — дымчатые, серые... А потом высыхают и превращаются в обычные, ничем не примечательные булыжники. Капля очарования, заключенная в них, испаряется вместе с водой. Котенок внимательно глядел на свою добычу, не столько очарованный, сколько осторожный. Словно рассматривал подозрительное и опасное существо.
— У вас нет морей? — догадался я неожиданно.
Он пожал плечами. Хотя это могло мне показаться — просто ветер мог дернуть ворот халата.
— Я могу показать тебе море. Видишь, там катер. Я называю его "Муреной", он староват, но еще шустр для своего возраста. У меня есть гидрокостюм и баллоны, с ними ты сможешь опуститься на самое дно. Там очень красиво.
Я говорил еще немного — о рифах, о том, как выглядят песчаные курганы, на которыми
скользишь, о зарослях водорослей, которые раскачивает невидимым подводным ветром. Котенок не стал долго слушать — поднялся, еще раз задумчиво глянул вдаль, сплюнул в море и вернулся на маяк.
— Эй! — крикнул я вслед, но он, конечно, не обернулся.
Наша жизнь продолжалась. Изменений в ней не последовало, да мы оба и прилагали все усилия чтобы обойтись без них. Изменения нам были ни к чему — на маяке установилось шаткое равновесие, нарушать которое было бы опасно. Наверно, это можно было назвать вооруженным нейтралитетом.
Мы жили как два преступника, связанные одной цепью. Сравнение весьма банальное и условное, но весьма точно отражающее суть наших отношений. Мы по-прежнему старались не встречаться, но если по каким-то причинам мы вдруг оба оказывались в одном месте — хоть это и бывало крайне редко — Котенок уже не вздрагивал. Демонстративно глядел в другую сторону и покидал комнату максимально быстро, но без постыдной поспешности. Просто начинал себя вести так, словно в комнате что-то ужасно смердит, фыркал и выходил. Я и раньше заметил, что небогатый запас имперских слов он
восполняет всякого рода звуками, причем звуки эти выражали эмоции куда лучше, чем любые слова. Например, только тут, на маяке, я в полной мере получил возможность осознать смысл казавшегося ранее банальным и туманным словосочетания "гневное молчание". Если Котенку что-то не нравилось — чаще всего, ему не нравилось мое присутствие — он мог фыркнуть под нос, причем даже этим небогатым, казалось бы, звуком выразить целое море чувств — и надменное удивление и едкое презрение и даже отвращение.
С положительными эмоциями было сложнее. Мне запомнилась лишь одна картина.
Я оставил для него открытую банку его любимого варенья. Он никогда не подавал виду, что испытывает к нему слабость, а я с иезуитским закаленным лицемерием делал вид, что не догадываюсь о ней. Но банки я в шкафу уже не оставлял, чаще — на столе, уже открытыми чтоб он не возился долго с хитро зафиксированной заводской крышкой. Это была наша маленькая игра, первая из многих странных игр, которые впоследствии проигрывались на моем старом маяке. Я оставлял варенье, он его ел. И все. Ни слов, ни благодарности, ни взглядов. Как натуралист в безлюдных джунглях далеких планет, я осторожно подкармливал маленького пугливого зверька.
И однажды я увидел его лицо. Я не стремился к этому, просто спустился сверху на второй ярус чтоб заглянуть на кухню и перекусить что-нибудь в ожидании ужина. Я работал почти весь день за компьютером — тестировал систему, орбитальные модули, проверял готовность своих орбитальных молний. Долгая, муторная работа. Я слишком поздно заметил, что дверь в спальню Котенка немного приоткрыта.
Он оказался на кухне. Сидя вполоборота за маленьким кухонным столом, он торопливо ел варенье и губы у него были кроваво-малинового цвета. Я шел босиком, забыв как обычно потопать ногами, поэтому он не заметил меня. Котенок глядел на банку и в его глазах его будто горели звезды из меда. Я впервые видел его если не радостным, то, по крайней мере, чем-то увлеченным. Черты его лица как-то сгладились, уже не казались такими острыми. Всегда, когда я его видел, он был напряжен, до такой степени, что даже немного дрожал. Как будто все кости сделаны из стали. Плечи вечно приподняты, взгляд — быстрый и настороженный, взгляд хищника. А тут... Я не стал открывать двери, замер. Хотя и почувствовал прикосновение стыда, похожее на прикосновение холодного и мокрого собачьего носа. Я не хотел за ним подглядывать, но вместе с тем не мог и отстраниться. Стоял и смотрел, как Котенок, держа в обеих руках бутерброд с вареньем, расправляется с ним. Видно, он старался не спешить, но не мог пересилить себя. С жадностью касался губами лакомства, поддевал языком комья сладости, едва ли не стонал от наслаждения.
Я уже хотел сказать что-то или постучать в дверь, но представил, как он посмотрит на меня. Как изменятся его глаза. Как затвердеет лицо. Как варенье, это небесное лакомство, превратиться просто в приторный консервант, намазанный на хлеб. Потому что рядом будет стоять отвратительный грязный герханец.
Я отстранился и бесшумно, как шел до того, поднялся на свой ярус. И не спускался до самого вечера.
Иногда Котенок готовил. Мы никогда не заговаривали с ним об этом, но постепенно он обвыкся на кухне, если заключенный вообще может обвыкнуться в своей камере. Чаще всего он проскальзывал туда на рассвете и поздно вечером, лишь изредка изменяя расписание в те разы, когда я оставлял что-нибудь на столе специально для него. С его слухом не составляло труда расслышать скрип открывающейся двери и мои нарочито громкие шаги. Но и я его слышал. Иногда, когда стеклянные пальцы бессонницы принимались копошиться в моем мозгу и я встречал рассвет с открытыми глазами, тупо уставившись в стекло, снизу иногда приходил звук. Скрип двери. Шагов я не слышал — в отличие от меня Котенок не собирался афишировать свои передвижения по маяку.
Готовил он лишь тогда, когда я за всеми заботами забывал заняться этим сам. Например, проводил сезонную профилактику на "Мурене" или возился с компьютером. Я с детства отличался тем, что мог забыть про еду едва ли не на несколько дней. Брат даже шутил, что у меня в желудке должно быть установлен атомный реактор, годящийся для средних размеров крейсера.
Во второй раз это получилось очень просто. Даже проще, чем я рассчитывал.
