Я молчал, не зная, что ему ответить. Он покосился на меня:
— Не верите? Думаете, пьяный, брежу?.. Ничего, завтра поймете, о чем я говорю. Я вам устрою экскурсию по специальной зоне, для общего развития, так сказать. Там такие персонажи — на всю жизнь вам хватит воспоминаний...
Слушая его, я все вертел в голове зацепившуюся фразу: "Почему именно кафе, не понимаю...". А правда, почему — кафе? Это как-то глупо, ночью ведь посетителей мало, прохожих и вовсе нет, никаких учреждений рядом. Повара, официанты почем зря погибли... Может, это из-за тех двоих? Но слишком уж мощный взрыв, от кафе вообще ничего не осталось, не слишком ли — для каких-то двух человек?.. Если уж кому-то понадобилось их убивать, разве нельзя было найти другой способ, попроще?..
Ну хорошо, а если допустить, что все это — случайность?
Допустим, бомбу изготовили для других целей. Может быть, хотели взорвать мост, как сказал Трубин, или почту, в общем, что-то большое. Человек с этой бомбой зашел в кафе поужинать — и она сработала. Может ведь такое быть?
Как выглядит бомба, я представлял себе слабо. Но парень на входе, который проверял пропуска — разве его не проинструктировали на такой случай? Все-таки кафе особое, для ночных сотрудников. Уж он-то разглядел бы адскую машинку.
А что, если бомба и не была похожа на бомбу? Если она выглядела как что-то совсем обыкновенное, как...
Как сверток.
Невольно, чуть не стукнувшись затылком о стенку салона, я отстранился от своего свертка, лежащего на полу в белом свете ламп, и стал сквозь тонкую сетку страха разглядывать его. Наверное, к тому моменту моя способность удивляться уже притупилась, потому что я снова понял, что он изменился — но это оставило меня почти равнодушным.
Это был не тот сверток, который я соорудил в туалете Управления Дознания, и не тот, с которым сидел в кафе. Другой, хотя и похожий — если не присматриваться. Бумага слегка намокла и была надорвана, но в прореху виднелся лишь второй бумажный слой, ничего больше.
И вот тут — словно в моем мозгу тоже была дыра, сквозь которую могли проникать идеи откуда-нибудь из космоса — я представил себе всю цепочку, удивительно отчетливо, как в кино: я украл куртку и оставил ее в туалетном шкафу, потому что сверток с курткой мог узнать Трубин, а выйти с пустыми руками я не мог из-за Полины. Вместо куртки я вынес старое одеяло. Потом мы вернулись, написали заявление в кабинете молодой дознавательницы, и я оставил у нее одеяло и вынес бомбу, которую раньше оставил там кто-то другой. Скорее всего, она была завернута в ткань или вату: где-то я читал, что бомба должна тикать, поэтому преступник обязан был чем-то изолировать звук. Из Управления Дознания мы двинулись в кафе, и там я оставил бомбу и взял что-то другое (выходит, под моим стулом лежал еще один сверток?.. Принадлежащий — кому?). Дальше цепочка рвется: где уверенность, что именно тот сверток, который я вынес из кафе, сейчас лежит передо мной?..
Мне стало смешно: не многовато ли одинаковых свертков для одного человека?..
— Что смеетесь? — удивился Трубин.
Я качнул головой. Уж кого-кого, а его посвящать в это не следует.
Хорошо, пока все более-менее логично. Мощная взрывчатка была предназначена для Управления Дознания, а вовсе не для крохотной кафешки на проспекте. Но все-таки, чей же сверток я унес вместо нее?
Фантазируем дальше. Допустим — просто допустим — что поменялась со мной та чиновница в черном пиджаке. Ведь шуршала же она чем-то под столом, я слышал это даже не ушами, а своими напряженными нервами! Шуршала, осторожно меняя свертки местами. Зачем?
Неожиданно я вспотел: а что, если таким способом она должна была передать нечто секретное?.. Глупости, конечно, шпионский роман какой-то получается. Но все-таки: а если?.. Ей сказали: в таком-то часу в кафе зайдет человек с небольшим свертком, с ним надо тихонько поменяться. Что она и сделала. Не могла же несчастная предположить, что именно в это кафе и именно в то самое время явится совершенно случайная компания, среди которой буду я — со свертком!..
Но где тогда тот, другой? Ответ напрашивается сам собой: он шел нам навстречу, а сверток лежал у него в портфеле, чтобы не привлекать внимания. Человек спокойно пришел, увидел через окно, что нужный столик занят нами, и решил подождать на противоположной стороне улицы. Он никуда не спешил, потому что часы его отставали, и двинулся лишь тогда, когда мы собрались уходить!
Интересная получается картина. Если все было так, как я себе напридумывал, то в моих руках один из двух свертков — или тот, который передала чиновница, или тот, который нес в портфеле тот мужчина, ведь от взрыва он запросто мог вывалиться наружу...
А если я не напридумывал? А если все так и есть?..
Машина остановилась, мотор замолчал, и я услышал скрипящие по снегу шаги. Потом задняя дверь распахнулась, и с каким-то суеверным ужасом я увидел "беленькую" медсестру, за спиной которой маячил сторож.
— Ну-ну, — сказала сестра и вдруг встретилась взглядом со мной: — Это ты?!.. Ничего себе!..
* * *
Как-то в школе, классе в шестом, учитель биологии вдруг спросил у всего класса:
— Кто из вас слышал выражение "голос крови"?
Поднялось несколько рук. Я тоже слышал об этом "голосе", но никогда в него особо не верил. Все эти штуки — телепатия, телекинез, летающие тарелки и прочее — казались мне слишком фантастическими, слишком пахнущими типографской краской журнала "Юный следопыт", в котором иногда печатались подобные истории, чтобы можно было отнести их к реальной жизни. Но руку я все-таки поднял.
Учитель улыбнулся:
— Хорошо. А кто из вас сталкивался с этим лично?
Все молчали. Наконец, откуда-то с задней парты донесся неуверенный голос:
— Ну, у меня было...
Я оглянулся. Да и все остальные тоже не смогли удержаться, поэтому тридцать голов одновременно повернулись в сторону тихого, вечно простуженного Вадима Ауэрбаха, самого умного, но и самого странного мальчика в классе. Он стоял за своей партой и казался очень маленьким и худым на фоне соседа, здоровенного гладкого толстяка — нашего председателя совета отряда.
— Так, — подбодрил учитель. — Расскажи, если можно.
Вадим помялся, ежась под нашими взглядами, поковырял исцарапанную крышку парты, взъерошил свои белые, мелко вьющиеся волосы:
— В общем, с сестрой. Она пошла кататься на лыжах с тремя пацанами, они с третьего класса так ходят, ничего особенного...
Я слушал, постепенно забывая о том, что буквально только что хотел засмеяться. История была такая. Сестра Вадима, красавица Зоя Ауэрбах в то воскресное декабрьское утро вела себя как обычно: созвонилась с друзьями, положила пару бутербродов в свой старый туристический рюкзак, надела теплые брюки и свитер и уселась в прихожей мазать вонючей мазью новенькие, подаренные родителями лыжи. Вышла из дома она в одиннадцать часов, ребята уже ждали ее во дворе, и Вадим видел в окно, как вся четверка, весело пересмеиваясь, двинулась к автобусной остановке. Но не прошло и получаса, как он вдруг занервничал. Тревога не имела очертаний, просто внутри начал тлеть какой-то тихий уголек, ни на минуту не дающий покоя, и Вадим, чтобы хоть немного отвлечься, решил пойти погулять. Никого из друзей вытащить из дома не получилось, мальчик без цели побродил один и вдруг, не отдавая себе отчета, сел в автобус и поехал туда, где обычно каталась его сестра — на старый песчаный карьер возле металлургического завода, который все называли "крематорием". К его удивлению, ни Зои, ни ее приятелей на горке не оказалось, и никто из завсегдатаев не помнил, чтобы подростки с такой внешностью вообще приходили в тот день. Вадим по-настоящему испугался. В их семье не принято врать, и, если Зоя сказала, что идет кататься, значит, она пошла именно кататься. Другой вопрос — куда?..
Было, в принципе, еще одно место — так называемый "дальний спуск", но Зоя не была настолько отчаянным человеком, чтобы сунуться туда по доброй воле. "Дальний спуск" — это неровная, очень крутая и опасная трасса, полная ям и неожиданных трамплинов, с толстыми деревьями, растущими прямо на пути. Вывод один: девочку уговорили пацаны. И там что-то случилось.
К "дальнему спуску" нет автобуса, туда надо идти пешком через рощу, мимо заброшенной школы, а места довольно глухие. Поэтому Вадим отыскал на горке двоих сослуживцев отца и уговорил их пойти с ним вместе — это в итоге и спасло Зое жизнь.
...Она лежала с поломанными ногами в самом низу, в сухом, ломком от мороза малиннике, и не двигалась. Один из ее друзей, тоже покалеченный, сидел рядом, рыдая в скомканную шапку, а двое других ушли за взрослыми и как в воду канули. Губы у Зои уже побелели, дышала она через раз и ни на свое имя, ни даже на шлепки не реагировала. К счастью, мужчины, которых привел Вадим, умели обращаться с ранеными и не только привели девочку в чувство, но и донесли ее до шоссе на самодельных носилках буквально за несколько минут. Для ее друга соорудили из обломков лыж санки и волоком тащили его по жесткому насту, а он, как мог, помогал руками. Все обошлось, хотя Зоя отморозила пальцы на ногах и заработала воспаление легких — и это притом, что у нее была отбита селезенка и сломаны обе голени. Мальчик отделался вывихом. А друзья, которые вроде бы пошли за помощью, просто сбежали — то ли с перепугу, то ли еще почему.
— Ну, вот так... — Вадим закончил рассказывать и сел.
— А при чем тут "голос крови"? — крикнул кто-то.
— Нет-нет, все правильно, — учитель поднял руку, устанавливая тишину и глядя на Вадима со смесью удивления и доброжелательной зависти. — Это был именно голос крови. С родным человеком случилось несчастье — и инстинкт приказал идти на помощь.
— Но почему тогда не мать? — не отставал тот, кто выкрикнул в первый раз, бойкий черноглазый парень, имя которого я забыл. — Обычно мать чувствует.
— У нас мачеха, — буркнул Вадим. — А я что, не родственник?
— О чем вы спорите? — удивился учитель. — Этот феномен не разбирает, кто мать, а кто брат или сестра. Он просто действует. Кстати, иногда это случается и между людьми, не родными по крови. Например, между мужем и женой или между влюбленными.
Ребята заулыбались, кто-то даже засмеялся. Мы были еще в том возрасте, когда слово "любовь" кажется забавным и каким-то слащавым, розово-конфетным, даже девчоночьим. А для некоторых даже понятия "муж" и "жена" были темным лесом, что уж говорить о любви. Я и сам узнал значение этих слов лишь на свадьбе родителей.
Тема урока тогда была, если не ошибаюсь, "Феномены человеческого мозга" или что-то в таком роде. И я навсегда забыл бы об этом, если бы в ночь, когда изнасиловали Хилю, пресловутый "голос крови" не заговорил во мне самом.
...Около половины второго я проснулся и несколько минут вглядывался в темноту. Чувство мое было странным: какая-то безотчетная тревога, липкая, будто обволакивающая душу, проникающая в каждую клетку тела, такая сильная, что я не смог лежать и вскочил с кровати. Настольная лампа осветила привычную комнату: шкаф, письменный стол, полки с книгами, радиоприемник, кресло с аккуратно сложенной одеждой, фотографии на стене, зашторенное окно, звонко тикающий будильник на тумбочке. Квартира спала, с улицы не доносилось ни звука.
Я походил по комнате, пытаясь унять беспокойство, раздвинул занавески и увидел лишь огоньки в ночи. В стекло билась серая бабочка, зачем-то залетевшая на такую высоту, и я машинально закрыл форточку: не люблю насекомых.
Тревога была как-то связана с Хилей, и это меня удивило. Я точно знал, что она дома: допоздна из-за стены доносилась музыка. Ее родители уехали в санаторий, но оставалась домработница, слабоумная Надя, которая могла в случае чего хотя бы вызвать "скорую помощь" или постучать к нам. Но никто не стучал, а у подъезда не стояла санитарная машина. Все было спокойно.
И все-таки — Хиля. Что-то случилось с ней или должно было случиться, я чувствовал это, словно девушка была ребенком, а я — матерью. Но логика — черт бы побрал эту проклятую логику!.. — оказалась сильнее моего странного инстинкта, и я, подумав, принял снотворное и лег спать.
Утром, выходя на службу, я на всякий случай приложил ухо к ее двери: там разговаривали. От сердца сразу отлегло — значит, все в порядке, и тревога была вызвана чем-то другим, может быть, сном или нездоровьем.
Однако меньше чем через час, в конторе, беспокойство вернулось с новой силой, и почти сразу же на моем столе зазвонил телефон. Это был "папа".
— Эрик?.. Ты мне нужен, — он говорил сухим деловым тоном, но я сразу понял: ЧП.
— Папа, что-то случилось?
— Да, но это не по телефону. Дай сейчас трубку своему начальнику. И выходи, не жди. Он и не пикнет — тебя же вызывает старший дознаватель.
— Мне в Управление подъехать? — на всякий случай спросил я.
— В Управление? — удивился "папа". — Нет, я дома. Поезжай домой. И побыстрее, что ты копаешься!..
Через пять минут я уже бежал по улице, сжимая под мышкой портфель. Автобус ждать было некогда, днем они ходили редко, но один все-таки обогнал меня между остановками, напротив огромного квадратного здания городского Совета — там, на площади, мы с Хилей как-то нашли прямо на асфальте золотое обручальное кольцо. Я еще подумал, помню: это знак, что мы поженимся.
В квартиру я взлетел птичкой, задыхаясь от бега и чувствуя, как по телу под костюмом струится пот. Погода на улице стояла душная, знойная, без ветерка, но я не представлял себе, как можно явиться в контору без пиджака и галстука. Что поделаешь — правила, пусть и неписаные, сильнее нас.
Дома было тихо, несмотря на присутствие целой толпы народа, и тишина висела в воздухе, как запах, окутывая каждый предмет, каждую крохотную тень. Какие-то незнакомые люди стояли в прихожей, в шеренгу прислонившись к стене, и, как только я вошел и закрыл за собой дверь, дружно кивнули. Навстречу мне из столовой показался "папа" с желтым, словно прокуренным лицом и запавшими глазами. Он был в темно-синей форме с нашивками старшего дознавателя на рукавах, и это ясно говорило о том, что его выдернули прямо со службы. Следом вышла мама, тоже в форме, но с "маргаритками" — крохотными блестящими звездами на воротнике. А за их спинами, в глубине комнаты, я с удивлением разглядел скорчившуюся в кресле слабоумную Надю, тихо плачущую в передник.
— Папа? — я смотрел на "отца", почему-то смертельно боясь любых его слов и отчаянно надеясь, что он не заговорит. — Я долго?.. Автобус, понимаешь...
— Да какой автобус... — "папа" взял меня за рукав и увлек за собой в родительскую спальню, заставив посторониться четырех мужчин в штатском и женщину в белом халате. Чужие уступили ему дорогу молча, почтительно и словно даже с сочувствием.
В квартире смутно пахло лекарствами, спиртом, новенькой обувной кожей, но сквозь все проступал еще какой-то запах, очень знакомый, горьковато-сладкий и от этого неприятный и неуместный здесь. Я принюхался и вдруг понял, что это духи — "Роза Мира", терпкие, дорогие, пахнущие горьковатыми розами — которые я всегда дарил Хиле.
