— Так или иначе — ничего серьезного у нас не будет, — Голубкин вручил ей кружку. — Пей, малышка. Я тебя честно предупреждаю. Не люблю, знаешь, лапшу вешать...

— Хорошо, — Аля кивнула.

— О, Господи.... За что мне такое на старости лет? Чего молчишь? Считаешь ниже своего достоинства меня уговаривать? И правильно. Не надо. Никогда никого не уговаривай. Ты для этого слишком молодая и хорошенькая. Ну, пей. Тебе спать давно пора, иначе завтра не встанешь. А я тебя в семь утра, между прочим, приду будить. Если, конечно, сам проснусь...

— Вы сейчас уходите? — донышко кружки громко стукнуло по столу, руки у девушки ничего не держали.

— А как ты думала — что я останусь? Не могу. Мы не в лесу, сразу весь полк узнает.... Слушай, переночуй сегодня на стульях, я тебе шинель дам. Бог с ней, с кроватью, пока они там раскачаются, пока дотащат... Хорошо? Все равно утро уже скоро, время полпервого — на часы погляди. А завтра я тебя по-человечески устрою.

— Юрий Евгеньевич, — Аля потянулась обнять его, обхватила за шею, зарылась носом в волосы на виске. — Я вас очень люблю. Вы такой хороший... я никогда не думала, что такие люди бывают... мне иногда даже не верится, все кажется, что я сплю, что сейчас проснусь, а вас не существует...

— Нет, Сашка... — он неуверенно погладил ее по спине. — Все-таки, наверное, ничего у нас с тобой не будет. Все это слишком серьезно. Не могу я так, ты еще маленькая, ты, похоже, на самом деле любишь, а я ничего не дам тебе, кроме мучений.

— Ну, пожалуйста, не говорите так... — она бормотала почти неслышно, покачиваясь на месте, словно в бреду или во сне. — Все хорошо.... Простите меня, если я лишнее сказала... не уходите... еще пять минут, пожалуйста, только не уходите... я проснуться боюсь...

— Да не ухожу я никуда, — Голубкин поцеловал ее в глаз. — Мы еще кофе не пили, остыл, небось. Что ты так вдруг? Чем я лучше твоего Евгения? Он же лет на двадцать меня моложе...

— На семнадцать...

— Без разницы. Сколько ты сегодня курила? У тебя зрачки в точку, а ведь в комнате темно. О чем это я?.. Прости, Саша. Будешь смеяться, но мне в мои сорок лет такое немного непривычно. Плакать больше не будешь? Ну-ка, улыбнись. Вот, молодец, совсем другое дело.... Все, на сегодня надо заканчивать, а то у меня с сердцем плохо будет. Пусти меня, маленький, я зверски устал, а тут еще...

Аля послушно разжала руки и отошла на шаг.

— Садись, — Голубкин взял свою кружку и выпил кофе одним махом, словно водку. — Ой, ну, как я теперь спать буду? Сна ни в одном глазу. Ты, вон, тоже бодрая. Телевизор хоть посмотри, может, там идет какое-нибудь кино для полуночников, — он подобрал с пола кепку, сунул ее под левый погон, взялся за дверную ручку. — Представляешь, звездочки забыл приделать. Ну, ладно. Веди себя хорошо. Утром увидимся. В семь позвоню, в семь пятнадцать буду здесь. И чтобы за это время встала, привела себя в порядок и грела воду. Будем есть твое печенье. А шинель в шкафу возьми, вообще что хочешь оттуда бери, на чем спать можно.

— Спокойной ночи... — пробормотала Аля.

— Ну да — спокойной! — усмехнулся майор и вышел.

Она сжала кулаки, потом, улыбнувшись, перелила свой кофе в его кружку и стала медленно пить, глядя в открытое окно на белый свет фонарей. Мошкара все толклась, принимая, видно, тусклую лампу за солнце. Где-то в углу мышь деловито грызла сухарик, с неба подмигивали молодые созвездия, за забором части надрывалась собака, а в кабинете за стенкой кто-то тихо и почти жалобно пел хором песню "нанайцев" "Фаина", безжалостно при этом фальшивя и на ходу сочиняя собственные слова. Аля все смотрела на фонари, не чувствуя, что лицо давно мокрое от слез, слезы бегут по шее за подшитый белой тканью воротник зеленой куртки, их много, очень много, но на вкус они напоминают весенний дождь и совсем не отдают горечью. Она не чувствовала ничего, кроме тихого спокойствия и нежности, не думала ни о чем, кроме только что случившегося, и ни о чем не мечтала, потому что мечта ее уже сбылась.

Около трех часов, когда в кабинете начальника второго узла все, наконец, успокоилось, на столе неожиданно зазвонил телефон. Аля машинально взяла трубку:

— Да?..

— Так я и знал, что не спишь, — знакомый голос улыбался. — Свет у тебя горит, я уже полчаса смотрю из казармы, а ты все не выключаешь и не выключаешь... Что ты там делаешь?

— Сижу...

— Сидит она... — майор был, кажется, немного пьян. — А у нас тут жизнь бьет ключом, народ президента обсуждает и строит догадки, что завтра выкинет лапочка Крюгер — его ведь из отпуска вызвали на неделю раньше.

— Вам-то хорошо, весело у вас там, — Аля прислушалась к звуковому фону. — Пьете что-то, тетеньки у вас поют.... У нас тут тоже пели, только дяденьки. Недавно разошлись.

— Не люблю я водку пить, — тихо сказал Голубкин. — А уж когда тетеньки поют — это вообще. Лучше сразу пойти в роту и повеситься на плафоне. Да ты же без меня пропадешь, да?

— Если вам плохо там, приходите сюда, — предложила Аля. — Чтобы не было разговоров, я уйду. На лавочке возле штаба покурю...

— Ты бы ложилась спать-то, Сань. Нельзя так. Которую ночь уже не спишь? Что тебя так мучает? Если я, то мне действительно надо повеситься. Иначе совесть загрызет... Я приказываю: рядовой Малышева, спать! Поняла, нет?

— Так точно, товарищ майор.

— Уточняю приказ: спать немедленно, чтобы через три минуты света в окне я не видел!

— Хорошо.

В трубке раздались короткие гудки.

Составив вместе три стула, Аля застелила их шинелью майора, приятно пахнущей одеколоном у воротника, положила вместо подушки его же зимнюю шапку, щелкнула выключателем лампы и, вздохнув, свернулась калачиком на неудобном ложе. Странно, но она легко заснула, словно лежала дома на своей софе, с плюшевым медвежонком в обнимку. Сон был удивительно крепок, и его не прервал ни звук открываемой двери, ни шаги по скрипучему полу, ни дыхание человека, присевшего рядом на корточки, ни его ласковая рука, опустившаяся ей на затылок. "Надо же, спит... — удивленно пробормотал голос, и человек поднялся на ноги, собираясь уходить. — Мне бы так...".

* * *

— Ну, а потом мы вышли из леса, — рассказывал Алексей, отдыхая на старой панцирной сетке солдатской кровати, стоящей прямо в коридоре санчасти у дверей рентгенкабинета. — Представляешь, дождь льет, молнии сверкают, а мы стоим, как два идиота, и понятия не имеем, что делать. Старуха, это была картина Репина "Приплыли"! Мокрые оба, грязные, жрать хотим, ноги не ходят, комары искусали, в общем, жуть в полосочку. И тут я вижу — стоит в поле какая-то хреновина...

В коридоре горел слабый дежурный свет, лампочка тихо стрекотала, словно в ней сидел большой невидимый кузнечик. Вокруг все спали, лишь Таня слушала Алексея, оседлав стул рядом с его кроватью и монотонно жуя жвачку. Она казалась очень довольной жизнью, даже несмотря на то, что ночевать на службе ей, в общем-то, не слишком нравилось.

— И что, ты сразу понял, что это аппаратная?

— Да, сразу, — просто ответил Леша. — Это не могла быть не она, мы же целый день на нее убили, чуть с ума не сошли. Есть же Бог на небе, он не мог нас не пожалеть.

Таня усмехнулась:

— И как тебе Голубь в полевых условиях?

Алексей убежденно вытянул вверх большой палец:

— Во! Классный мужик, я с ним душой отдохнул. Мы даже на "ты" перешли, не получается как-то ему "выкать".

— Ты смотри, не влюбись у меня, — озабоченно покачала головой девушка. — Мне еще одного влюбленного не потянуть, я не резиновая. Сначала Алька, теперь ты... он что, привораживает вас чем-то?

— Знаешь, — очень серьезно отозвался Алексей, — к нему трудно остаться равнодушным. Не смейся, это же нормальное человеческое чувство. Я уверен: его многие любят. И многие ненавидят. Вот ты, например.

— Да, он забрал у меня Альку. И вообще, что-то есть в нем отталкивающее. Не во внешности, а в чем-то другом. Не могу объяснить.

— Ты ревнуешь, — Леша засмеялся. — И Сашку, и меня. Это тоже нормальное чувство. Вам просто надо с ним подружиться, и все это пройдет.

— Не хочу, старик. Не нужен мне такой друг. Не интересен он мне, понимаешь? — Таня с досадой тряхнула головой, уронив непослушную прядь волос на глаза. — Если бы не Алька, я бы до сих пор его фамилии не знала. И все ограничивалось бы "здрасьте" и "до свидания". А так приходится общаться, — она поправила волосы, деловито надула из жвачки пузырь и сразу втянула его обратно с веселым чмокающим звуком, когда-то удивившим Алю по телефону. — Он поедет с нами купаться?

— Сказал, что подумает.

— Ишь какой.... Подумает. Интересно, а если все-таки поедет, удастся его подбить прыгнуть с обрыва?

Алексей сурово покачал головой:

— Нет, старуха, вот этого делать мы не будем. У меня — опыт, у тебя — разряд, а он возьмет и сломает шею — что тогда? Некоторых людей можно поймать на "слабо". Вдруг он из таких? Так что, Таня, ограничимся шашлыками.

— Бог ты мой, как он за один день тебе мозги-то переплавил, — задумчиво сказала Таня. — Ведь идея была твоя. Ну, с прыжком. А теперь ты даже слышать об этом не хочешь. Жалко тебе его, да? А ты лучше мою подругу пожалей, с ней-то что будет?

— Я обещал не трепаться, Таня. Могу тебе одно сказать: если ему кто-нибудь мозги не переплавит, все будет хорошо. У меня чутье.

Девушка удивленно заморгала, потом вдруг выплюнула жвачку на ладонь и швырнула ее в далекую жестяную урну, доверху набитую комками ваты и сломанными ампулами.

— Попала, — одобрил Алексей. — Просто Робин Гуд в белом халате.

— Спать давай, — сказала Таня, прикрывая зевок. — Ваш с Алькой ненаглядный, небось, храпит давно. Да и все остальные тоже сны смотрят, одни мы с тобой все не успокоимся. Как дети, ей-Богу, первой ночью в пионерском лагере. Надумаешь курить, на улицу выходи, тут не положено, когда начмед на месте. Вот когда нет — тогда пожалуйста. Ну, пошла я к себе, глаза уже закрываются.

— Спокойной ночи, невеста, — весело буркнул Алексей, поворачиваясь на бок и уютно подкладывая руку под щеку. Он мгновенно уснул, словно его выключили, и тихо, ровно задышал, улыбаясь во сне.

Таня постояла у двери процедурной, где временно оборудовали спальню для медсестер, подумала и вдруг побрела к двери на улицу. Самое время, конечно — четыре утра. Но что делать, если есть вещи сильнее сонливости?

Начинало светать, звезды казались словно нарисованными тушью на густой синеве неба, на земле ласковым одеялом лежала прохлада, а запах свежести бил в нос, как острые сладковатые духи. Таня достала сигареты, но тут же убрала назад: портить утро не хотелось. В "медицинской" курилке кто-то сидел. Она подошла, пригибаясь, чтобы не задеть низкие ветки, всмотрелась в темноту:

— Ба-а, какие люди, и без охраны!.. Что не спите-то, товарищ майор? Лешка вон — без задних ног, аж стекла дрожат. Такой у него восторг от вашей поездки, что буквально пять минут назад успокоился, все рассказывал, как ему в Балакино безумно понравилось...

— А вы почему бродите, Таня? У нас в полку что, массовая эпидемия бессонницы? — в темноте мелькнул огонек сигареты, описал дугу, вспыхнул ярче и вернулся по новой дуге обратно.

— Мне Лешка спать не давал, — Таня села, подобрав ноги. — Слушайте, холодно! Говорят, в Балакино гроза прошла? А у нас так, поморосило чуть-чуть. Пыль прибило.

— Это не пыль, это нас там чуть не прибило, — майор Голубкин разговаривал до странности задумчиво, словно одновременно решая в уме сложную математическую задачу. — Форма до сих пор сырая, а переодеться не во что, я повседневную дома оставил.

— Так позвоните утром, пусть привезут, — Таня пожала плечами и все-таки закурила.

— Некому звонить — все до понедельника на даче. Да и зачем, больше ведь гроз не будет, я надеюсь. И в Балакино ехать не придется.

— А вы способны неделю в одной и той же одежде проходить, не стирая?

— Нет, такие подвиги не для меня! — майор невидимо улыбнулся. — У меня в кабинете чисто случайно "афганка" завалялась, правда, она песочного цвета, но на крайность сгодится.

— Ну, так в нее и переоденьтесь.

— Не могу — там Сашка. Будить не хочется. Спит она плохо. А если я начну по шкафам шуршать, точно проснется. Как я ее потом обратно усыплять буду?

— Колыбельную ей спойте, — помимо воли тон у Тани сделался язвительным. — Знаете, есть такая: спи, моя радость, усни...

Майор Голубкин несколько секунд молчал, потом сказал серьезно:

— Откуда это у вас, Тань? Молодая девушка, жить только начинаете, а злости... Что я вам сделал?

— Извините.

— Думаете, мне легко в такой ситуации?

— Знаете, товарищ майор, не мое это дело. Кто я такая, чтобы вмешиваться? Просто подруга одной девушки, которая имела несчастье однажды увязаться со мной на собеседование, вот и все. Не обращайте на меня внимания.

Голубкин пошевелился на скамейке, зевнул:

— Ну, ладно. Пойду спать.

— Всего доброго.

— Спокойной ночи, Таня.

Девушка осталась одна. Слушая удаляющиеся шаги, она смотрела в небо, которое стремительно светлело — планета неумолимо поворачивалась этим боком к Солнцу. Начался новый день — суббота, двадцать второе мая.

* * *

Женя Голубкин с треском распахнул балконную дверь и вдохнул полной грудью зябкий утренний воздух. Только что прошел легкий дождь, на неровном асфальте поблескивали мелкие лужи. За домами поднималось солнце, его лучи уже искали лазейки в лабиринте мокрых после дождя стен и заборов, пробивались сквозь свежую зелень, зажигали окна верхних этажей первым пожаром дня.

Женьке снилась свадьба, странная, какая-то киношная, слишком красивая, чтобы быть настоящей, но все-таки это была его свадьба с Алькой, и он радовался ей. Среди пышных цветников, флагов и белых скульптур собрались гости, большинство были в военной форме, и все стояли с шампанским в высоких бокалах и кричали: "Горько!". Женя наклонился поцеловать невесту и вдруг заметил слезы на ее щеках. Она смотрела мимо, на какого-то человека в толпе, и чуть слышно повторяла: нет, нет, нет... "Кто там? — Женя взял ее за руку. — Куда ты смотришь?". Аля перевела на него невероятно грустный взгляд и вздохнула: "Никого, Юра". "Я же не Юра, — удивленно поправил он. — Ты меня с кем-то путаешь. Кто такой Юра? Это он — там?". "Отстань, — Аля, кажется, узнала его и почти испуганно вырвала руку. — Ты хочешь быть первым, а первый все равно он. И даже не спрашивай, как это получилось. Я не знаю". "Я тебя не понимаю, — в отчаянии пробормотал Женя. — Что значит — первый? В каком смысле?..". "Номер один, — сказала она. — Я так хочу быть с ним, но это невозможно, Женя, понимаешь ты это своими детскими мозгами?..".

Он вскрикнул, проснулся и с облегчением понял, что видел всего лишь сон. Алька в порядке, и ее вечерний звонок это доказывает. Голос у нее был веселый, довольный, переполненный какой-то яркой эмоцией — впрочем, у нее все эмоции яркие. Сказала, что в часть приезжает президент, и целую неделю всем придется сидеть на казарменном положении. Что ж, армия есть армия.... Жаль, конечно, что не удастся никуда выбраться, но можно ведь навещать ее, привозить вкусненькое, болтать на КПП хоть по полчаса в день. А потом ее отпустят домой. Все будет нормально.