Словами огня и леса. Часть 1

Он оперся ладонями о стену, сказал, глядя в камень:

— Пена погибла. Кто-то бросил на дорогу пугалку для грис — вроде коробочки "бешеной лианы", только делают их мастера из уканэ. На Пене ехал я. Она... испугалась. Думал, получится вернуть ее прежнюю... но она совсем обезумела.

— Ловушка? — похолодел Огонек. Подошел сзади. Коснуться не рисковал, но хоть постоять рядом.

— Скорее мелкая пакость. Грис очень пугливые. Если всадник неопытный, он может пострадать. А такую пугалку могут сделать в каждом из Родов — у всех есть умельцы.

— А простой горожанин?

— Не сам, но если сумеет найти и заплатить, если рискнут связаться... может вовсе и не меня ждали. Или просто знали, что Пена мне нравится.

— Ты же сказал своим? Его нашли?

Кайе резко развернулся.

— Чтобы тебя опять потащили что-нибудь выведывать? Ерунда, не в первый раз, я пострадать и не мог. Пену только жалко. Но хватит. Возьмешь эту пегую, она хороша тоже. Ее зовут Весна.

— Поторопись, пока не догнали, — бросил через плечо Кайе, уносясь вперед за ворота.

В прогулках по городу и округе Огонек обычно повязывал волосы платком из тонкого полотна. Правда, при встрече с Кауки это не помогло, о нем заранее знали. Но хоть других не смущать, вдруг они тоже верят в дурной глаз? Ничего не посмеют сказать или сделать, неприятны и просто взгляды.

Тут, в Астале, сердце неистового Юга, городе, носящим одно имя со всеми землями южан, полукровок не было вовсе. Дети насилия или союзов, которые север и юг считали позорными, рождались на границах или в Срединных землях, где были свои города. Лучше спрятать такую броскую рыжину...

Если бы лес начинался сразу за домом Кайе! Но нет, их разделял город, чужой, жадный и ненасытный. По счастью, не весь, по кратчайшей дороге всего несколько кварталов, а потом начинались предместья. Но и нескольких было достаточно. Не спасала и буйная зелень — трава и кустики пробивались даже через мостовую, несмотря на попытки людей их искоренить. Но не следами леса и воли они казались, а шерстью на спине огромного зверя.

Оказались на улице, повернули раз, и другой — и снова глазам предстала темно-желтая башня, невесть чем напоминавшая ему соединенные воздетые руки. Огонек не раз уже видел ее, и как всегда отвернулся, даже глаза прикрыл. Он и отсюда чуял запах крови, хоть и ехали мимо цветов, и ветер дул в другую сторону.

— Она красавица! Хранительница Асталы, — услышал голос, от восхищения ниже и тише обычного.

— Я понял, — пробормотал Огонек, а Кайе, как назло, приостановил грис.

— С ее вершины весь город как на ладони, и горы намного ближе, и небо. Хочешь подняться?

— Нет! — воскликнул Огонек, и прижал ладонь к губам.

Кайе посмотрел удивленно:

— Ты же высоты не боишься.

— Там вряд ли будут рады полукровке. И твоя родня тоже, — сказал он поспешно.

— Не пустить тебя не посмеют, если я приведу, — он задумался на миг, качнул головой, но затем хлопнул грис по боку, ускоряя ее бег.

Вот уже завершались кварталы их Рода — тут высился столб с бронзовым знаком, навершием в виде такой знакомой уже луковицы-бутона с человеческой фигуркой внутри. Дальше площадь, не принадлежащая никому, и проулок, а после...

Послышался стук копыт — кто-то догонял их.

— Хлау! — проговорил юноша, словно выругался. Высокий человек на пегой грис, похожей на Весну, поравнялся с юными всадниками. Огонек знал его — Хлау, начальник всех синта Рода Тайау.

— Тебе велено было ждать. Почему ты отправился на Атуили один? И что это такое? — вместо приветствия рявкнул Хлау, указывая на Огонька.

— Я и один справлюсь там! — отозвался Кайе, не сбавляя ходу.

— Чтобы мог творить все, что заблагорассудится? Нам еще нужно золото.

— Мне — нет, — крикнул юноша, вырываясь вперед. — Ненавижу блестящие побрякушки.

— Тейит дает за них то, что необходимо Астале!

— Что не говорит об уме этих крыс!

Огонек несся за двумя всадниками, вцепившись в рыжую холку грис. Хлау вспомнил о нем:

— Тебе запретили брать его из дома!

— А это неважно! — выкрикнул Кайе, расслышав вопрос. — Он все равно будет со мной на Атуили!

— Сам лучше вернись! — Хлау обращался к Огоньку. — Всем будет проще!

— Оставь его в покое!

Огонек слышал их перепалку и мечтал об одном — остановить грис и переждать под кустом, пока всадники не вернутся. Все его внутренности от скачки грозили очутиться снаружи.

Вернуться — как-то посмотрит на это Кайе, продолжать путь — точно оторвут голову по возвращении. Но Кайе-то вот, рядом, довольный, как утреннее солнце, даже начальник синта их дома не может ничего сделать. Так что и вопроса нет, кого слушаться.

А Хлау ведь несладко, осознал полукровка. Упустить подопечного, если велели сопровождать — по голове не погладят. И бросить дом и умчаться надолго тоже не дело. Вряд ли провожать Кайе на Атуили должен был лично он, хотя и предупредил наверняка, но всё же...

До Атуили был путь неблизкий — от рассвета до вечера, если не спешить, но Кайе несся, будто старался Хлау стряхнуть с хвоста. Когда остановились на поляне для отдыха, Огонек уже и стоять не мог. Вскинул глаза — серая туча ползла по небу, лохматая, низкая. Кто-то там наверху никак не хотел уняться, выжимал последние капли перед неизбежной сушью.

— С океана гонит. Ливень будет, — сказал хмурый Хлау. — А раньше пыльная буря...

Времени было — после полудня уже, но небо словно взвесь пепла заслоняла, плотней с каждой четвертью часа. Лес тут рос негустым, кроны деревьев неба не прятали.

— Ты отдохнул? — спросил Кайе. — Надо успеть до ветра с дождем.

Отдохнул... дорога всю душу из Огонька вытрясла, хоть и ровно бежала Весна. Но вместе с тем был почти счастлив — выбрался наконец из хватки бесконечных стен и гладких дорог, людского муравейника, и даже почти ускользнул от надзора тех, кто так не любил его и не доверял. Только Хлау, а он против Кайе не в счет, хоть много старше годами.

А вокруг становилось все пасмурней. Страшновато было поднимать глаза кверху — лохматая туча, уже черная, а не серая, закрыла полнеба. Ветер налетал хлесткими сухими порывами: такие оплеухи ветра могли сбросить с уступа. Словно остаток дождливых сезонов спешил догнать родичей, вылить непролитые ливни.

Огонек собрал все душевные силы и встал, показывая, что готов продолжать путь. Честное слово, Хлау глянул на него с сочувствием!

Кайе ничего не заметил. Он будто не уставал вообще.

До ливня они успели.

А прииск на Атуили оказался очень большим. Не сравнить с тем, где собирали агаты. Десятка три хижин, и не времянки, а добротные вполне, со стенами из прутьев и глины. Селение казалось пустым — мужчины трудились на добыче золота, женщины готовили пищу или занимались огородами.

Когда-то и здесь текла река, но с тех пор русло почти пересохло, оставив множество каменной крошки. И каменистые высокие берега, все в осыпях. Опасно, наверное, тут ворочать камни, небольшие даже, ища, куда еще принесло золотые крупицы...

Жило тут много народу — не меньше сотни, но большинство из них работали вдали от селения и не могли видеть всадников. Лишь некоторые сразу поспешили на большую поляну — видимо, главную площадь. Все, мимо кого проезжали, включая женщин, кланялись и как-то сжимались.

Хлау поравнялся с Кайе, что-то сказал ему, тот недовольно и нетерпеливо дернул плечом.

— Собери их!

Но еще раньше кто-то успел ударить в гонг, низкий тяжелый звук раскатился над ложбиной.

Ветер налетает порывами, треплет волосы, бросает в лицо пыль и крохотные камешки. Птицы молчат, ожидая ливня, но маленькие ласточки носятся совсем низко над площадкой, ловя мошкару, едва не задевают стоящих крыльями. Люди стоят сумрачные — большинство полукругом сзади, небольшая группка перед ними, мужчины и пара женщин. А еще на шаг впереди — тот, кто взялся говорить от их имени, человек еще вовсе нестарый, но тусклый и нездоровый. Хотя, видно, упрямый — чуть вперед выдвигается челюсть, и сдвинуты брови, хоть и склонена голова. Никакого знака нет, и украшений нет, только нитяной браслет на запястье.

— Нас всего две семьи, али. Я, брат, наши жены и дети... Позволь нам уйти — без нас не остановится работа. Мы будем полезней в другом месте — здесь и вода, и пища чужая... и сил у нас все меньше.

— Восемь человек, из них пятеро взрослые, — тихонько произнес Хлау. — Неплохо.

Кайе отмахнулся, как от навязчивой мухи — отстань!

Атуили принадлежало Роду Тайау, им и решать, как поступить. Ахатта отправил младшего внука. Значит, доверяет его решению, а Хлау — досадная помеха.

— Чем вам тут не живется?

— Когда-то наши наших отцов переселили с побережья, еще совсем молодыми. Но мы не можем в этих лесах, в нашей крови море.

Самовольно семьи уйти не могли, да еще и с детьми, понял Огонек. За ними сразу отправились бы в погоню, а далеко ли уйдут — с малолетками, пусть и не с несмышленышами грудными? Вот и просятся сами.

— Думаешь, есть место получше?

— Позволь нам попытаться перейти на ту сторону гор, поселиться в рыбачьем поселке... снова жить на побережье, али.

— Понятно. Там море, морские птицы, ракушки вкусные — так? А золото нужно Астале — это неважно, — внезапно коротко и совсем не зло усмехнулся: — Да вы перемрете по дороге, не добравшись до гор!

Люди безмолвствовали, поглядывая на того, кто выступил первым.

— На дорогах спокойно, — неуверенно сказал зачинщик.

— Благодаря кому? Разве не нам? Нет уж, если вам уходить, то лесами!

Огонек шагнул ближе, уже открыл рот — заступиться, но Кайе спросил незнакомым каким-то голосом:

— Ты первый хочешь уйти? Оставить работу?

Протянул руку, взял лежащий на деревянном брусе коловорот. Шагнул к человеку поближе, коротко замахнулся и ударил сверху вниз. Человек закричал, зажимая руками бедро, упал наземь — до колена рассечено, глубокая рваная рана, и кость вряд ли цела.

— Вперед, не держу! Лес рядом! Ихи и прочие будут рады обеду!

Человек скорчился на земле, не поднимая головы. Юноша обвел глазами остальных.

— Хотите уйти — уходите. Но сперва получите так же, как он. Нет — работайте.

Огонек сам не заметил, как ушел с площадки. Ох и муторно стало — неужто везде одинаково... Сам был среди таких вот рабочих, только размер прииска не сравнить. И хоть ему жилось по большей части плохо, все же кормили, не заставляли спать под дождем, кто-то порой говорил доброе слово.

А эти сами перед Кайе и Хлау как он перед теми старшинами...

Тошно было смотреть. И страшно — словно на себя самого.

Его не хватились, верно, еще заняты были, но криков больше не слышал. Не собирался отходить совсем далеко, но опомнился, когда хижины совсем скрылись из виду, когда вокруг зашумел самый настоящий лес.

Я тут побуду немножко, сказал себе Огонек, огляделся. Полянка виднелась в прогале меж деревьями, так и манила. Туда полукровка направился; полежал среди высокой травы, после забрался на дерево с краю. Ощутил шершавую теплую кору под ладонями, под щекой, прикрыл глаза. Дерево говорило что-то на своем языке, не только соседям, но и человеку тоже. Понемногу Огоньку становилось легче, становилось уютно и сонно.

Небо совсем затянули тучи, страшенные, черно-сизые, лишь на западе чуть подсвеченные лиловым, а ветер, напротив, стих. Дождь пойдет скоро и будет сильным — но пока еще можно посидеть вот так, одному.

Думать не хотелось, особенно о том, что происходит в селении. Сейчас посидеть тихо, а потом вернуться в Асталу, и все будет как раньше. Наверное.

На поляну, раздвигая траву полосатым тельцем, вылетел поросенок — как раз из-под ветки, на которой сидел Огонек. И пусть бы, но на шее белела ленточка: чей-то домашний любимец. Только очень испуганный; вслед ему сверху обрушился черный валун. Такая махина должна была проломиться через заросли с треском, но только листья шорхнули, будто от всплеска ветра. Поросенок взвизгнул, раненый, но был жив, — провалился в ямку, невидимую под дерном. Черный зверь развернулся для второго прыжка.

Огонек судорожно вцепился в ветку. Энихи он видел только на мозаике в доме Кайе... и во сне. Массивное недлинное тело, будто чуть сгорбленное из-за полосы жесткой гривы от затылка до середины спины. Округлая морда словно из одних челюстей. Тварь, созданная убивать. Она дернула кончиком хвоста и зарычала, снова припала к земле. Поросенок высвободился из ловушки и кинулся прочь, Огонек не мог разглядеть его в траве, но слышал визг и видел, где колышутся стебли — он вновь бежал к дереву Огонька.

Энихи одним прыжком покрыл треть поляны, и тут из-за ствола вылетело что-то маленькое, вопящее громче поросенка.

— Малыш, Малыш! — верещала чумазая девчонка в одной юбочке. Энихи замер, озадаченно дернулась полоса гривы: одна добыча превратилась в две.

А еще через миг Огонек спрыгнул с дерева — успеть подхватить и втащить на ветку эту дуреху. Они оба легкие, высоко заберутся. Энихи так не может.

Девчонка схватила поросенка, и зверь прыгнул, когда Огонек был еще в воздухе, а потом его вдавило в землю, пропороло бок. Лапа с выпущенными когтями мелькнула у глаз, клыки глухо стукнулись друг о друга. Потом полукровка ощутил, что летит — и ударился грудью о выступающий корень.

Кто-то схватил его за шиворот, перевернул.

— Ты совсем псих?! — заорал Кайе. Таких бешеных глаз Огонек сроду не видел. Облик Кайе двоился, троился, шел красными пятнами.

— Там... зверь.. там... — попытался объяснить Огонек, чувствуя кровь во рту.

— Сдохла бы эта девчонка, раз лезет куда не надо, и что?!

Его лицо было совсем рядом, но через знакомые черты словно проступала звериная морда. Четко очерченный округлый подбородок — и массивная клыкастая челюсть. Бронзовая кожа — и черный короткий мех.

Огонек потерял сознание.

Очнулся он от боли и острого, горького запаха — грудь и бок были туго перетянуты тонкой лианой, под ней топорщились листья. Тряпка валялась рядом, Огонек не сразу понял, что это его безрукавка. Она была вся в крови, и штаны, которые оставались на нем, хотя тоже были разорваны. Сквозь дыру темнел огромный синяк. Может, перелом, подумал Огонек, и ему было все равно.

Листья на груди тоже уже пропитались кровью, несмотря на перевязку, но боли почти уже не было — только тяжесть, и дышать получалось плохо. Голова кружилась от слабости и запаха крови. Огонька куда-то несли, недолго, потом он увидел блеск, хоть смеркалось уже.

Ручей пробивался меж обомшелых камней, тонкая струйка, почти беззвучная. Кайе положил раненого на камни, снял уже всю пропитанную кровью повязку, будто передумал оказывать помощь.

— Что ты делаешь? — спросил Огонек, едва слыша сам себя. — Где она?

— Замолкни.

Кайе набрал воду в большой лист, плеснул на бок Огонька. От ледяной воды боль вернулась, кровь потекла в ручей, окрасила мох.

"Зачем", — хотел снова спросить Огонек, но снова вспомнил когтистые лапы, клочья травы и землю. Мало ли что могло попасть в рану; хотя сейчас, кажется, вся кровь просто вытечет из него и не будет смысла дальше возиться.