Книга 2_Синдром Колдуньи

— И стоило так трястись? — укоризненно шепнул он, отпуская с "поводка". — Было больно и очень страшно? Или, может быть, жутко унизительно?

— Нет, — созналась я, — совсем не было.

— Тогда почему ты не сказала сразу?

Единственно существующее объяснение было настолько нелепым и нелогичным, что я ограничилась типичным женским:

— Не знаю.

— А кто знает?

— Не знаю... — я неловко потянулась к полам халата, чтобы запахнуться, но Воропаев остановил мои руки.

— Почему? Я понимаю, тема безумно своевременная, но всё же... Почему? Тебе неприятны мои прикосновения? Тебе противен я?

— Нет, — я закрыла глаза, сделав отчаянный выдох. Так жарко и одновременно так холодно. И свет, этот ужасный яркий свет... — Выключи свет. Пожалуйста!

Свет приглушили, хотя в квартире Печорина не предусмотрены реостаты. В этой вкрадчивой полутьме мы могли видеть друг друга. Легче, уже легче.

— Не молчи. Скажи хоть что-нибудь!

Что сказать? Как объяснить? Не могу я прямым текстом, не могу! Сравнимо с тем, чтобы повторно пройти через тогдашние унижения и боль, которая будет преследовать меня до самой смерти. Боль от прикосновений.

Это крест, господа, жирный крест на наших отношениях. Мне не преодолеть барьера, страх парализует сознание. Да, мы не дети, и не нужно быть семи пядей во лбу, дабы знать, что требуется мужчине от женщины, пускай и искренне любимой. Не только это, да, но требуется. "Все мужики — кобели, — вздыхала Элла, — и самый интеллигентный из них — всего лишь интеллигентный кобель". Далекое от истины высказывание, но... Я хочу быть с ним, быть и любить, только вот сама всё порчу... Если любит, то дождется, говорила та же Элька, но вся беда в том, что заветный миг может не наступить... В таком сумбуре мыслей, страхов, эмоций я нашла руку любимого человека и притянула к себе на грудь. Зачем? Всё равно что арахнофобу взять на ручки тарантула и приголубить страшненькую животинку.

— Погладь меня, — и просьба, и приказ, и мольба.

Затылок ломило от дурацких мыслей, злости на собственную никчемность и усиленной душевной борьбы. Тема безумно своевременная...

Погладила другая рука. Висок, скулу, щеку, подбородок. И поцелуй был в зажмуренные веки, а не куда-то там еще. "Если любит, то дождется..." Несколько хрипловатых "гхымов" и хорошо слышных вдохов: он собирался что-то сказать... спросить... но нет. Рука на груди шевельнулась, не сжимая, туда-сюда. Без алчности, без страсти — нежно. Я напряглась, не решаясь открыть глаза и взглянуть на Воропаева, но не остановила. Тепло руки на чувствительной коже было приятным... и одновременно болезненным.

Уже смелее, но по-прежнему бережно, кончиками пальцев. Я превратилась в ощущения: жарко, мягко, странно и щекотно, будто шелковая ткань по голому телу. Глубокий вдох, и ослабели тиски страха. По щекам струилось что-то теплое. Пот с висков? Слезы?

Халат покинул временную владелицу, обнажая плечи, но покрывало никто не тронул. Артемий поцеловал меня и завернул в пушистый кокон с узором из кленовых листьев.

— Когда это случилось?

Понял. Наверняка догадывался, но всегда оставлял право рассказать самой.

— На третьем курсе, — я нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. — Возвращалась поздно: задержали в универе. Проводить было некому, с Сашкой тогда еще не повстречались. Зимой в пять вечера уже темно. В переулке по балде заехали и в машину. Большая такая машина, м-микроавтобус. Едва очнулась — "поприветствовали" и... по очереди, — горло сдавил спазм, однако я упрямо продолжала говорить. — Их там трое или четверо было, хотя, может, и больше. Плохо помню, только яркий свет, гогот и маты. Второй раз очнулась в больнице. Закрытый перелом, три ребра, вывих, сотрясение, куча ссадин и гематом плюс обморожение. Оказалось, что избили, на улице выбросили и п-привет...

Артемий обнял кокон из одеяла со мной в центре, коснулся губами макушки.

— Не надо, не продолжай.

— Почему же? Дальше самое интересное: я валяюсь кучей больше месяца. Состояние средней поганости, шок, кость после перелома срослась неправильно и другие радости. Папа дергает за ниточки — переводят в частную. В универе я на грани отчисления, приходится заплатить, чтобы оставили. Отец тогда впервые влез в долги. Еще два месяца взаперти. Ближайшие анализы — новые "радости": выясняется, что я одиннадцать недель как беременна. Вопроса не стояло — аборт, и точка. Меня особо не спрашивали, а если и спросили разок, то я вряд ли ответила. Из-за всех лекарств, процедур и психотерапий мало что соображала. Родственники рассудили так: деньги отданы, будь добра — учись, зачем тебе какой-то там ублюдок? Да и потом, неизвестно, каким он родится после интенсивной терапии. Я согласилась...

На словах всё легко, а потребовались долгие годы борьбы, бессонные ночи, полные криков и кошмаров, постоянные психотерапевтические сеансы и тренинги, чтобы просто перестать шугаться лиц мужского пола. Решиться на замужество оказалось в сотни раз труднее, но мне хотелось нормальной человеческой жизни, детей хотелось. Кстати, то, что я состояла на учете у психиатра, не подкреплено ни одним официальным документом. Последние проверки отмели всякие сомнения в моей профессиональной пригодности: я боялась только тех мужчин, что нагло нарушали личное пространство, а пациентов воспринимала как бесполых существ, нуждающихся в моей помощи.

— Знал ли Сашка? Конечно, знал, поэтому и обещал не трогать до свадьбы. Мы с ним даже не целовались по-настоящему; решили, что наверстаем, когда поженимся. Пока мы учились, всё выглядело определенным и ясным. А потом... потом я вернулась сюда, потом появился ты...

Воропаев ничего не сказал, лишь потеплее укутал покрывалом. Отыскав халат, протянул мне. Он не стал спрашивать, не стал утешать. Не взглянул, как на уродливое от природы животное — со смесью жалости и брезгливости, не отругал за припозднившиеся откровения. Постыдная тайна была воспринята как должное, как дело в порядке вещей. А я чуть не зарыдала от чего-то, смутно похожего на чувство благодарности.

— Поздно уже, давай спать, — предложил Артемий своим обычным тоном.

Свет, "уставший" от нетипичного полу-включенного состояния, сам собой погас. Печорина ждет сюрприз. Магии на тусклый "светильник" не наскребли даже совместными усилиями, и чтобы отыскать сбежавшие подушки, нам пришлось вслепую ползать по полу. Пару раз столкнулись лбами. Алёна наверняка сидит в спальне и крутит пальцем у прекрасного виска. Любой бы на ее месте усомнился в нашей нормальности.

* * *

В блеклом свете мартовского утра проблемы и терзания, зевая, разбредались по своим постам. Я потянулась, разгоняя кровь, и оправила задравшийся халат. На другом конце дивана спиной ко мне спал Артемий. Майки на нем не было, между лопатками белел старый шрам. Вдруг захотелось коснуться этого шрама, но я отдернула руку.

После внезапных откровений мы долго ворочались и отключились почти одновременно, держась за руки и укрывшись одним покрывалом. Воропаев спал беспокойно, то и дело вздрагивал, проверял, рядом ли я, и, успокаиваясь, забывался тревожным сном, чтобы подскочить вновь. Такими темпами он мог не восстановиться, а это чревато упадком сил или, того хуже, нервным срывом. Взвесив все "за" и "против", я навела перед рассветом слабенькие Сонные чары — часа на три-четыре. К девяти должен проснуться, так будет лучше

Еще раз взглянув на него, я поправила одеяло и ушла на кухню. Уже готовый к труду и обороне Печорин рылся в холодильнике, Алёна Рейган пила кофе с коньяком.

— Доброе утро! — пропела она. — А мы как раз собирались вас будить. Как спалось на новом месте?

— Благодарю вас, прекрасно, — безмятежно ответила я.

Вампирская ехидна сделала маленький аккуратный глоток. Наверняка ведь всё слышала, а интересуется из природной вредности.

— Неловко просить об этом, Вера Сергеевна, — начал стоматолог с той же чопорно-английской интонацией, — но не сочли бы вы за труд взять на себя приготовление завтрака? Я, право, не слишком консервативен в этой жизненной области, а моя дражайшая тетушка до сих пор уверена, что бутерброды растут на деревьях.

Алёна проигнорировала подначку и вновь обратилась ко мне:

— Хотите кофе? Я сварила на целую армию.

Пришлось отказаться — терпеть не могу кофе, — и посвятить себя искусству приготовления пищи. Выбирать было особо не из чего, поэтому ограничилась омлетом с сыром.

— Блаходафю покофно, — сказал Евгений с набитым ртом, — вы профто волфепница.

Опустошив свою тарелку, он пожелал нам "прекрасного аппетита и незабываемого дня" и отправился в больницу. Вампир пообещал разведать, что там, как и ходят ли слухи о кабинете Артемия. Медики суеверны, хоть что-нибудь, да скажут об этом. Такой грохот сложно не заметить, свидетелей наверняка больше чем двое.

— Я подыскала вам одежду, — без перехода сообщила госпожа Рейган. — Та, в которой вы были вчера, безнадежно испорчена.

— Спасибо.

В голубых глазах вампирши читалось любопытство.

— У вас интересная аура, Вера.

— Давайте перейдем на "ты"? — пускай ей и двести двадцать шесть лет, но выглядит немногим старше меня.

— Давайте, — согласилась она.

— Чем тебя так заинтересовала моя аура?

— Слишком много оттенков. У большинства людей преобладают три, максимум четыре цвета, а твоя полыхает радугой. Очень красивая.

Вампиры обладают способностью видеть ауры, однако пользуется этим редким умением меньшинство: не хотят приближаться к магии или зависеть от нее. Принципиально считают себя "выше этого", зато охотно пользуются услугами волшебников.

— Ты влюблена, — вынесла вердикт Алёна, — но влюбленность постепенно переходит в любовь. Цвета становятся глубже, насыщеннее. Хотя, на мой взгляд, твоей ауре недостает красного.

— Почему именно красного? Что он означает?

— Спроси, — она постучала ногтем по стене, разделявшей кухню и гостиную. — Это жутко бестактно с моей стороны, но всё же...

— Спрашивай, — улыбнулась я, наливая себе чаю. — Отвечу, если смогу.

— На своем веку я повидала немало влюбленных всех возрастов и социальных слоев, но вы не вписываетесь в общую схему. Не целуетесь почем зря, не держитесь за руки украдкой, не стреляете глазами, думая, что никто не видит, и не делаете прочих глупостей. Почему? Может быть, раньше делали, а теперь перестали? О, Тьма Непроглядная, как неловко...

— Всё нормально. Понимаешь, я всегда была против игры на публику вроде: "Смотрите все, это мой парень!" Да и наше служебное положение... обязывает соблюдать предосторожности. Лавину сплетен, к счастью, пережили, новость перестала быть новостью, и нас оставили в покое. Многие сразу не поверили, но так даже проще.

Ни к чему ей знать, как я к этому отношусь. Сказать можно всё что угодно, можно похихикать за чашечкой кофе, но смириться с гадостями нельзя.

— А он как реагирует?

— Бурно, — не удержавшись, я фыркнула в чашку, — поначалу вся больница тряслась. Рты затыкались насильно, и хоть бы кто-нибудь возразил. Изображать взаимную неприязнь — не моя идея, только осуществляли вместе, но иногда настолько входишь в роль, что забываешь, где любовь, а где...

— Сплетничаете? — в кухне нарисовался Артемий.

— Обмениваемся опытом, — подмигнула вампирша. — Доброе утро!

— Утро добрым не бывает, — он зевнул, прикрыв рот ладонью, — лучше здравствуйте. Привет, Вер.

— Привет. Выспался?

— Не напоминай! Этот бы диван да в нашу ординаторскую, — Воропаев с надеждой заглянул в сковородку. — Женька умудрился не слопать всё? Не иначе, как в лесу что-то сдохло.

Завтрак прошел в спокойной дружеской обстановке, мы обсуждали планы на сегодняшний день. Алёне удалось найти большую часть компонентов для мази. Череду и настойку боярышника купим в аптеке, а вот со слезами домового вышла неувязочка. У Воропаевых есть свой домовой, однако как заставить его плакать?

— Подарю ему ящик водки, — со смехом сказал мой начальник, — и Никанорыч разрыдается от умиления. Если серьезно, то это не проблема. Скажите лучше, где нам взять "подкожный жир тюленя-альбиноса, случайно убитого гарпунером китобойного промысла"? В каждом зелье есть свой бредовый компонент, который обычно заменяется аналогом. Тюлень-альбинос — пока самый бредовый компонент в моей практике. Ваши варианты?

— Рыбий жир? — предложила я.

— Не пойдет: не та консистенция.

Алёна подала неплохую идею:

— Смешайте сливочное масло с рыбьим жиром.

— Молоко — млекопитающее, рыбий жир — водная среда обитания. Добавим пару капель крови, и замечательно будет.

Решили, что за моей одеждой отправимся вдвоем, после чего меня отконвоируют на работу. Буквально за минуту до выхода Воропаев поинтересовался у вампирши, как та переносит вид чужой крови.

— Не бросаетесь? Не звереете?

— Я умею держать себя в руках и за более чем долгую жизнь никого не убила, — обиделась Алёна. — Борис — да, косил направо и налево. До обращения он и вовсе был палачом, поэтому...

— Простите, что вы сказали?

— Я сказала, что держу себя в руках...

— Нет, про Бориса, — уточнил Артемий, просчитывая что-то в уме.

— Об этой странице его биографии знали только самые близкие, — женщина сглотнула, но продолжила: — Племянник в их число не входил. Дело в том, что Борис состоял на службе государыни и казнил преступников. А почему, собственно, вас это интересует?

— Бестужева случайно (или неслучайно) обмолвилась о личных счетах. Я думал, она имела в виду розыск или любую другую подлянку в недавнем времени, но теперь сомневаюсь. Говорите, муж был старше вас?

— Да, если не ошибаюсь, в сентябре ему должно было исполниться триста семнадцать. Мы редко считаем года и выбираем тот возраст, на который выглядим, — сухо пояснила Алёна. — Вы сбили меня с толку. К чему этот вопрос о крови?

— Да это проклятое зеркало покоя не дает! Я человек застенчивый, с кучей скрытых комплексов и фобий, — с серьезной миной заявил Воропаев, — и мысль, что за мной может подглядывать озабоченная трехсотлетняя ведьма, мягко говоря, напрягает.

— Сейчас проведешь, или когда вернемся? — я читала о заговорах против поиска в тетради по "Практической магии".

— Когда соберу слезы Никанорыча. Надо домой заскочить, моя голова — не дом советов. Всех заклинаний не перезаклинаешь, не перезаклинавыниваешь, не перезаклинишь и, главное, не запомнишь. Спасибо за пищу для раздумий, Алёна Игоревна. Собирайся, дорогая, нас ждут великие дела.

Глава девятая

Аппендицит и мировое господство

Возможности медицины поистине безграничны, ограничены возможности пациента.

Народная мудрость.

Ирина Бестужева мерила шагами гостиную, поправляла сползавшую с плеч шаль и время от времени позволяла себе крепкое словцо. Зачарованное зеркало, отзываясь на раздражение хозяйки, шло помехами и уныло гудело.

— Не понимаю, или это я настолько отстала от жизни, или... Убери, надоело!

Стекло заволок туман, оно стало обычным зеркалом. Отшвырнув расшитую золотом шаль, — прощальный подарок графа Орлова, — женщина опустилась в кресло и смежила веки.