Черный завет

-Так, — наконец, он кивнул головой. — Каждый сам живет со своей Истиной, и до чужой ему дела нет. А если чужую на свою шею взваливать — жизни не хватит.

Доната вдруг широко улыбнулась.

-Врешь ты все. Наговариваешь ты на себя, Ладимир. Ради чего ты спасал меня тогда в деревне, от костра? Если, как ты говоришь, тебе до чужих бед и дела нет?

-Тут все понятно, — меряя шаг за шагом, он покосился на Донату. — Ты меня спасла, я тебя. Это благодарность. На ней земля держится. Вот и Гурьян тебя отблагодарил, как положено, и тем жизни наши спас. А оказался бы неблагодарным, мы бы погибли, но и ему бы воздалось сторицей.

-От кого это?

-Известно, от кого. От Отца Света. Не любит он неблагодарных — греха страшнее нет.

-Понятно. Значит, девку убить молодую из-за золотых побрякушек, грех еще не так чтобы очень.

-Конечно. А вот если девка тебя любовью одарила, а ты взял, да по голове ее тюкнул, а денежки себе забрал — вот это грех страшный. За это можно после смерти и Мусорщиком стать.

-Ну, как мы видели, Мусорщиком можно и просто так стать, пожеланием любимого батюшки.

-Много ты знаешь, — прищурился Ладимир. — Не все нам рассказывают.

-Странно у вас получается, — начала она, но он ее перебил.

-У вас, да у вас... Заладила. Сама ты — не человек что ли?

-Я? — она растерялась. — Человек, конечно. Только...

-Людей не любишь, — продолжил он за нее и она споткнулась.

-Почему это?

-Видно, — он пожал плечами.

-А за что вас любить-то? — набычилась она.

-Конечно. Не за что — нас — любить. Но и в сопливом сочувствии — мы — не нуждаемся. Переживем как-нибудь без него. А то пацана, которого мать на смерть выбрала, пожалела, а предупредить людей о том, что Мусорщика можно убить его же оружием — не предупредила. А может, и помогло бы, если бы знали. Вот оно твое сочувствие — над трупами слезы лить... Все там остались. И Якоп... который нас пожалел и с собой взял, бесплатно, между прочим... И Парфен, и Кирик... И Марица...

Доната дважды открывала и закрывала рот, но возразить не решилась. Вот так не выпалишь человеку, хоть и Ладимир это, что внутри у тебя живет демон. Все равно, что приговор себе смертный подписать. Ладимир, может, никому и не скажет, но единственного... человека на этом свете потерять... нет, не готова она еще к такой откровенности. И вряд ли будет готова когда-нибудь. Пусть лучше думает про нее что угодно. Зато рядом идет.

Меж тем Гелион клонился к закату. Пора было подумать о ночлеге. Ладимир так и не ответил ей на вопрос, где он собирался ночевать. У нее сложилось впечатление, что невзирая на ее нежелание, все же ведет он ее в сторону ближайшей деревни. Ну, это вряд ли. Не на ту напал. Хватит с нее деревень. Вот у неказистой рощицы дорога круто влево берет. Там у поворота наверняка найдется местечко для ночлега. А хочет идти в свою деревню — пусть идет. Она утром встанет пораньше, обойдет людное место и встретит его с другой стороны.

-Я вот чего не пойму, — Ладимир запустил пятерню в густые волосы. — Если людей так не любишь, какого, извини, хрена, ты в Гранд идешь. Это тебе не Здравинка. Это большой город. Не Бритоль, конечно, но город большой. Куда там от людей денешься? Тебе бы, наоборот, в лес настоящий податься, да всю жизнь там и прожить, забот не зная. Что тебе заботы — ни родственников, ни Истин никаких...

Он не договорил, а она не взорвалась в ответ на обидные слова.

У самого поворота их поджидал мужичок, роста невеликого — Донате по грудь. Холщовая рубаха в грязных пятнах от долгой дороги, заправленная в видавшие виды штаны. Сапоги растоптанные, видно даже, как один совсем прохудился, раззявил гвоздистую пасть — каши просит. А глаза у мужичка озорные, а щеки румяные. Бороденка редкая задралась, стоит, ухмыляется: попались, голубчики, куда теперь денетесь?

— Дорожный Попрошайка! — ахнула Доната.

И знала доподлинно, что никуда теперь не денешься, а все равно, перехватила мешок удобнее и рванула, не разбирая дороги, прямо в рощу.

-Доната! Куда! — громкий крик Ладимира достал ее на бегу. — Бесполезно! Вернись!

Но не слушала его. Дурная память гнала ее через овраги. Ветер свистел в ушах. Ветви хлестали по щекам, острые сучья тянулись к ней, мечтая отнять съехавшую с плеча котомку. Бежала Доната, на ходу решая сложные вопросы — где удобнее перепрыгнуть через ручей, чтобы не сбить набранного резвого темпа, удастся ли перескочить через поваленное дерево?

Бежала Доната, лесным оленем перепрыгивая с кочки на кочку, одолевая и трухлявые пни и невысокие колючие заросли. Как нарочно, едва угадываемая тропа пропала вовсе и густая поросль становилась все более непроходимой. От постоянных приседаний и скачков дыхание сбилось, а спина взмокла.

И торопил ее слышный еще крик Ладимира.

-Вернись, Доната! Вернись!

Но стоило вспомнить хитрые глазки мужичка, как досада острая, с годами ничуть не утихшая, сжимала сердце и гнала дальше.

Нога зацепилась за незамеченный в сумраке корень вывороченного дерева, и Доната кубарем скатилась на дно неширокого оврага. Тут же поднялась на четвереньки и носом уткнулась в стоптанные сапоги. Точнее, один сапог, тот, что совсем прохудился — каши просит.

-Шустра ты, девка, — масляный голосок хоть на хлеб намазывай. — Размялась? Это хорошо. Девкам первое дело — хорошо размяться. А то иная девка как квашня, пока сообразит, что к чему. А я шустрых люблю, легки на подъем. Смотреть одно удовольствие. Руку давай — подняться помогу. Повеселила ты меня. Давно так не смеялся. Уж за всю жизнь мою, без начала и конца, не помню я, чтобы от меня девки бегали. Пойдем к попутчику твоему. Вместе вы, вместе и разбираться будем...

Она отказалась от крепкой руки в мозолях, с короткими пальцами и навеки въевшейся грязью. Она поднялась сама и долго оттирала грязь. И век бы отряхивала мусор, что пристал к рубахе и штанам. Но толку-то? Куда от Дорожного Попрошайки денешься?

-Чего бежала-то? — назидательно говорил мужичок, вышагивая с нею рядом. — Убивать разве тебя буду? Так нет, что я проклятый какой? А если и попрошу чего — так от тебя же самой зависит. Как известно, хочешь — отдай, а не хочешь — кто же неволить будет?

Ага. Как же. Упрямо поджав губы, Доната слушала его болтовню, а рука обреченно касалась кожаного пояса. Отнимет, изверг, как пить дать, отнимет. С нее и взять-то нечего, кроме метательных ножей. А этот... души у него нет. А где души нет, откуда совести взяться?

Та единственная встреча с Дорожным Попрошайкой, до сих пор отзывалась болью в душе. Болью и детской обидой.

Тогда они с матерью затеяли долгий поход. Мать называла это "обойти владения". А когда веселилась от души, то говорила "пометить владения".

Долго бродили они с матерью по отзывчивому лесу и к полудню вышли на заброшенную дорогу. Мать не хотела идти по дороге, Доната уговорила ее. На ней красовался подарок матери — пояс, расшитый блестящим самоцветным бисером и камнями. Такой дорогой подарок. Детская душа пела от радости, глядя на то, как лучи Гелиона забавляются с разноцветными камешками. А в лесу когда еще дождешься, чтобы свет добрался до переливающегося всеми цветами радуги узора! Она уговорила мать пойти по дороге. Счастливая оттого, что отражаясь в теплых лучах, цветные пятна бродят по рубахе, лишая ее скучного серого цвета и превращая в сказочный наряд.

Недолго ей оставалось радоваться. У обочины, как раз за поворотом заброшенной дороги, встретил их мужичок. Тот самый. Стоял и ухмылялся. Мать тогда крепко сжала руку Донаты, стиснула зубы и пошла прямо на него. Мужичок долго рассыпался в любезностях и потом просто сказал.

-Поясок у девочки больно хороший. Приглянулся мне. Так вот, просьба у меня: отдайте мне поясок, очень прошу.

Доната от такой наглости только рот открыла: сейчас мать выпустит когти и покажет мужичку, каково это — гадости говорить. А вместо этого мать глубоко вздохнула, присела перед Донатой на корточки и долго смотрела в глаза.

-Отдадим старичку поясок, дочка?

-Он не старичок, — упрямо склонила голову Доната и на вопрос не ответила.

-Отдадим, дочка, — мать снова вздохнула. — От греха подальше. Я другой тебе подарю.

Она так жалко, так непохоже на себя сказала, что у Донаты затряслись губы. Мокрыми от волненья руками она едва справилась со сложным замочком. Потом, кусая губы, чтобы сдержать навернувшиеся слезы, протянула поясок Дорожному Попрошайке.

Тот погладил ее по голове, назвал хорошей девочкой. Она отшатнулась как от удара и мысленно похвалила себя за то, что сдержалась и не вцепилась зубами в его руку, как хотела поначалу.

Позже прояснилось, что можно было пояска Попрошайке и не отдавать. Но тогда на обратной дороге могло приключиться что угодно. От пустякового укуса лесного клопа — нога опухнет и всего лишь неделю ходить не сможешь. Так, невинная забава для Дорожного Попрошайки. До... Чего угодно. Дерево — век стояло, вдруг упадет и тебя придавит. Перед смертью пожалеешь, что не уступила мужичку вещи понравившейся, а поздно будет.

Кстати сказать, у матери так и не получилось после того подарить ей пояска нового...

-Молодые вы, шустрые. Чего не побегать вам, ножки молодые не размять? Ты чего же не побежал с ней, вместе бы порезвились? Смотрю только, увидела меня и ножки так и замелькали, так и замелькали и по кочкам, по кочкам... Волосенки развиваются... бежит, бежит, того и гляди мешок потеряет, а она... дёру...

Мужичок весело рассмеялся и ткнул Ладимира в бок, приглашая повеселиться. Но тот насупился и молчал. Кому понравится, за здорово живешь отдавать Попрошайке вещь. Любую, не обязательно любимую. Но необходимую — раз в дорогу взята.

Обиженно сопела Доната. Пальцы торопливо, судя по всему, в последний раз, ощупывали мягкие гнезда с торчащими рукоятями. Отнимет. Как есть ножи попросит. Вот возьмет и не отдаст. И будь, что будет! Хоть на костре сгорит, хоть с Мусорщиком встретится!

Ухмыляется... сволочь дорожная. Знает, что духу не хватит не отдать. Они с Ладимиром вдвоем и попросит мужичок одно за двоих. И спросит за одно, не отданное, с двоих.

-Верно говорю? — мужичок по-прежнему веселился. А чего ж ему, гаду, было не веселиться, если хватает наглости у детей самое дорогое просить? — Людишки жадные пошли, жадные. У иного попросишь — с превеликой радостью отдаст. А попросишь у другого, да жалобно так: дай, милый, уж больно вещичка хорошая, ты себе еще заимеешь. А он — самому надо! Я что? Я ничего. Отошел в сторонку, слезы обидные рукавом утер и говорю: жадному и наказание по его жадности. Не успел я отвернуться, как он в речку купаться пошел. Да и утонул. А я при чем? Все знали, что коряга там опасная, цепью скованная, любит людей за ноги хватать, а он, выходит, один не знал? Ан нет. Жадность ему глаза и застила. Да... что есть, то есть.

Доната и не слушала его, а все равно распалялась. Тянет и тянет с просьбой — все жилы вытянул. И хотела бросить ему в лицо "говори, давай, что надо?", да сдержалась. Не стоит лишний раз сердить Попрошайку. Может, передумает, смилостивится?

И рассталась с надеждой, увидев вытянутый в свою сторону короткий, грязный палец.

-Два-то сразу, не много ли для одной? — глазки и так маленькие, так и вовсе щелками стали.

Кого — два? Чего — два? Доната изумленно взглянула на Ладимира, может, он понимает? Ножей-то три! Но Ладимир стоял, упрямо сжав губы и не отрывал от мужичка жесткого взгляда.

-Верно я говорю? — настойчиво спрашивал мужичок. — Два для одной — не многовато-то будет? А?

Донате пришлось ответить, все равно не отстанет.

-Два для одной — это много, — спокойно, как слабоумному объяснила она.

-Вот и я говорю, — тут же подхватил мужичок. — Просьба у меня к тебе: одно из двух мне отдай, а уж которое — тебе решать. По рукам?

Не имея даже отдаленного представления о том, в чем состоит его просьба, она машинально кивнула головой.

-По рукам? — запросил словесного подтверждения мужичок.

-По рукам, — твердо согласилась Доната, с великой радостью понимая, что метательные ножи останутся с ней.

-Совсем с головой не дружит... сволочь дорожная, — угрюмо сказал Ладимир, когда от Дорожного Попрошайки не осталось и следа. — Наверное, закрома от подарков выпрошенных ломятся, так и не знает уже, чего бы еще такого выпросить.

Часть 2

1

-А я говорю, девка это, — здоровый краснощекий мужчина, сидящий за соседним столом в шумной компании, подмигнул Донате. — Вот и титьки какие-никакие под рубашонкой обозначились.

Хохот его приятелей вспугнул кошку, греющую спину на каминной полке. Она подскочила и угрожающе выгнула спину.

Пусть веселятся. Лишь бы руки не распускали. Доната отставила пенящееся пиво, но едва пригубила его. Без спиртных напитков сидеть в таких заведениях не полагалось.

-Это первое правило, которое надлежит тебе усвоить, — сказал Ладимир.

А сидеть в кабаке с печальным названием "Вдовушка" предстояло неизвестно сколько. Ладимир был занят поисками ночлега и неизвестно, найдет ли еще. Время ярмарочное. И даже такой большой город, как Гранд, не мог вместить всех желающих.

Слава Свету, хозяин заведения пошел им навстречу и согласился за полушку не выгонять Донату на улицу. Доход не велик, но на земле не валяется. Время от времени прислужник, ужом вьющийся между столиками, подливал ей пива из большого кувшина, но больше для вида — кружка так и оставалась почти нетронутой. Кроме того, хозяин потчевал ее печеной картошкой, фаршированной сыром и ветчиной. Еда пришлась Донате по вкусу. Она не знала, имеет ли права просить добавки, но, видимо, ее жалобный взгляд, которым она проводила исчезающую пустую тарелку, не остался без внимания. Прислужник, привычно улыбаясь, вскоре поставил перед ней тарелку, наполненную понравившейся Донате картошкой.

Долгое сиденье не утомляло Донату. Усталые от постоянного мельтешения приходящих и уходящих людей глаза выбрали ту единственную точку, уставившись в которую, можно было представить себя одной. Если бы не шум, отстраненность была бы полной.

Гранд оказался большим городом. Не видавшая ничего подобного, Доната долго стояла, разинув рот, когда перед ней во всей красе открылся город, обнесенный крепостной стеной. Сложно представить, что такое может существовать на самом деле: все эти тонкие башни, так и рвущиеся в небо, шпили, соперничавшие высотой с облаками, ажурные ворота, больше похожие на кружева, чем на средство защиты от непрошенных гостей. Прежде, Доната видела такое чудо лишь на картинке в книжке, что читала ей мать. И вдруг — возьми да и коснись рукой, еще одна сбывшаяся сказка!

В какой-то момент она не обратила внимания на то, что они — вдвоем — вошли в этот прекрасный город. Потом прошли — вдвоем — по тесным улочкам, с домами, касающимися друг друга крышами. Потом, и снова вдвоем, остановились у постоялого двора, который Ладимир назвал гостиницей. Она очнулась от слов "комната на двоих". И тут только заметила, что нить, та самая, которую должен был как острым ножом разрезать город под названием Гранд, по-прежнему связывает их. Есть большой город, но они все еще вместе. Доната побоялась сказать об этом Ладимиру. Даже в шутку. Вдруг улыбнется, хотя бы и пошутит, но спохватится и уйдет. Поэтому, слушая, как он добивается комнаты в очередной гостинице, она не то чтобы молчала — дышать боялась.