Перемирие

— А ты? — вдруг спросила Ольса, заглядывая мне в лицо.

— Что — "я"?

— Ты замужем?

О, как смешно. Словно мы были подружками, которые делятся сердечными секретами перед сном. Неужели она и вправду думает, что я буду рассказывать ей что-то? Замужем ли я.... И была ли я замужем? В сущности, ведь нет, никакие клятвы не освещали наш союз, никакие документы не свидетельствовали о нем. Мы просто жили — вместе, долго-долго, пока нас не разлучила смерть в образе вороньего патруля, появившегося не вовремя. Пять лет. А я совсем не изменилась, ведь я не в том возрасте, когда пять лет могут значить что-то существенное для внешности. Отросли волосы — раньше я их стригла коротко. И этого шрама на виске тоже раньше не было. А в остальном.... Немного похудела, манеры стали резче, да из голоса исчезла былая мягкость. Я просто повзрослела — совсем немного, впрочем, скорее телом, а не душой. Я почти не изменилась, а он уже пять лет как мертв, и тело его давно разодрано волками, от которых не отбиться по ночам в степи, а я... живу и не так уж часто вспоминаю о нем.

— Так что?

— У Охотников не бывает семьи, Ольса, — сказала я, наконец.

— Но ведь Граница — не монастырь...

Она вздернула свои светлые брови и смотрела на меня, выжидая, что я скажу. Ее и правда интересовало, была ли я замужем, хотя, казалось бы, какое ей до меня дело. Смешная она, ей-богу.

— Да, — сказала я весело и вместе с тем печально, — Не монастырь. Если тебе интересно, у меня был постоянный мужчина, но он умер лет пять назад.

— А с тех пор? — спросила она. Глаза ее расширились от любопытства.

— Постоянных не было, — сказала я с короткой усмешкой.

Ольса заметила эту усмешку и растерялась. Ей, которую воспитывали как властительницу и которой с детства внушали мысль об ответственности за свои действия, трудно было понять такое легкомыслие, а уж тем более согласиться с ним. К тому же она была влюблена и оттого серьезно относилась к подобным вещам. И вряд ли она была когда-нибудь близка с мужчиной — при ее-то воспитании и под присмотром бабки.... И она уж тем более не могла даже догадаться, что моим первым мужчиной был тот, кто нынче стал ее женихом и властителем Южного Удела.

— Беспорядочные связи, — заметила она тихо, — Вряд ли это так уж хорошо.

— Это тебе нужно хранить чистоту семейной крови. Мне ничего хранить не нужно.

— И много у тебя было мужчин? — быстро спросила она и тут же смешалась и покраснела, — Ох, прости, это не мое дело, конечно.

— Не много, — сказала я с непередаваемой улыбкой.

— Но ты любила? Ты когда-нибудь любила? — спрашивала она, глядя на меня огромными глазами.

— Да, — сказала я тихо, — Я любила. Я прожила с ним четыре года, и если бы он не погиб...

— А после него?

Я молчала. И думала о дарсае. Но рассказать об этой смеси жалости и влечения было невозможно. Как и вообще о любви, впрочем.

Глава 7 О северных войнах.

В тронный зал Ласточкиной крепости можно было попасть через парадные двери по обе стороны от центральной лестницы и прямо со двора. Так и я, отворив небольшую дверцу, оказалась в древнем зале, озаренном солнечным светом.

Зал был огромен. По-видимому, он занимал весь первый этаж крепости. Две стены изобиловали окнами, третья — из скальной породы — была глухой.

Народу здесь было полным-полно, лишь проход к возвышению в центре зала был свободен. На возвышении, в каменном кресле с зелеными подушками сидела Ольса — в кружевном белом платье, волосы собраны в аккуратный узел на затылке.

Ей-богу, в зале этом прямо-таки витал дух прошедших столетий; в этом кресле сидела и покойная мать Ольсы, и ее бабка, и прабабка, и все поколения властительниц из семьи Эресундов. Здесь они принимали решения, влиявшие на судьбу Севера, — сотни лет, год за годом. И души их словно до сих пор присутствовали здесь, не желая покидать свою крепость.

Я ничего не могла разобрать в шумной разноголосице, просто стояла и смотрела. Ольса казалась расстроенной. Перед ней стояли две женщины. Одна, суровая на вид старуха, поддерживала вторую, совсем молодую женщину с округлым заплаканным лицом. Молодуха клонилась книзу, словно не в силах была держаться на ногах, и стояла, только повинуясь воле суровой старухи.

Ольса как-то странно смотрелась в древнем кресле — как ребенок, выбравший себе стул не по росту. Что здесь происходило, мне и вовсе было непонятно.

Из всех людей, находившихся в зале, я узнала только тетку Ольсы, младшую сестру ее матери, Лайсу Эресунд, высокую сухощавую женщину. До сих пор я ее не встречала, но слышала о ней немало, да и спутать госпожу Лайсу с кем-то было невозможно. Льняные кудри женщины, уже тронутые сединой, были подстрижены очень коротко. Она была в черных брюках и зеленом камзоле, подобном тем, которые носили стражники. По-моему, я ни разу еще не видела женщину из благородного семейства в подобной одежде. Если бы не тонкость и изящество черт, ее можно было принять и за мужчину, может быть, излишне стройного и хрупкого, но в этой прямой тонкой фигуре чувствовалась стальная сила. Какая странная женщина. На поясе ее висел меч, и одну руку она держала на рукояти. Госпожа Лайса стояла совсем неподалеку от Ольсы и холодным взглядом неожиданно темно-серых глаз обводила зал.

Никого больше я в толпе не узнавала. Стояли крестьянки в пестрых широких юбках, маленькие дети в полушубках и вязаных шапках, высокие крестьяне в лохматых серых шубах. Стояли стражники в зеленых камзолах — как огоньки зеленого пламени в пестрой разнородной толпе.

— Прячетесь? — раздался позади меня ироничный голос.

Я оглянулась. Рядом со мной стоял высокий сухопарый мужчина в зеленом камзоле. Иссиня-черная прядь жестких волос свешивалась на лоб. Глаза, насмешливо смотревшие на меня, были ярко-голубые, такие, какое бывает небо в жаркие июльские дни. Я уже видела этого офицера, он каждый день принимал отчет у ночной смены караула и назначал состав дневной смены. Он стоял передо мной, слегка отклонившись назад, стройный, невероятно элегантный в своем зеленом камзоле с форменными нашивками на рукавах. Его тонкое, смуглое, совершенно южное лицо дышало иронией.

— Прячетесь?

— Вы знаете, кто я? — сказала я, разглядывая его — впервые я увидела его вблизи.

— Конечно.

— А кто вы?

Офицер еле заметно улыбнулся.

— Меня зовут Геррети, — сказал он, — Я начальник крепостной стражи.

— Приятно познакомиться, — сказала я, протягивая ему руку.

Его рука в тонкой зеленой перчатке сжала мои пальцы и тут же выпустила их. Я разглядывала его со странным чувством узнавания. Сколько я видела таких офицеров, смуглых, тонких, горбоносых, с истинно южным умением держать себя; они служили при дворах южных лордов, в городской страже, в сопровождениях высших церковных чинов, но я ни разу не слышала о том, чтобы выпускник военной академии графства Орд забрался так далеко на Север.

— Давно вы здесь, Геррети? — спросила я, — Вы ведь орд-дан?

— Да, я орд-дан, — сказал он с тонкой своей улыбкой. В улыбке этой есть что-то неприятное, какое-то затаенное лукавство, я всегда это замечала, общаясь с орд-данами, — Я приехал сюда сразу же после выпуска. Моя жена отсюда родом, — он приподнял мохнатую бровь, — Я сам не знаю, как меня угораздило жениться на северянке. Здесь чертовски неважный климат.

— Да, — сказала я со смехом, — Это точно. Но красивые женщины, да?

Геррети рассмеялся тоже — негромким резковатым смехом. Надо же, орд-дан... Ольса не такая дура, как кажется, если сумела переступить через вековые традиции и взять на службу не уроженца крепости и даже не северянина, а профессионального военного из Орд-дэ. От этого крепость Ласточки могла только выиграть, орд-даны считаются лучшими военными в южных уделах.

— Что здесь происходит? — спросила я у него.

Геррети прислонил черноволосую голову к узорчатому красноватому камню колонны и сказал со скучающим выражением смуглого лица:

— В деревне возле реки, в Выселках, начали умирать дети. Жители пришли сообщить об этом Зеленой властительнице.

— Зачем? — удивилась я.

— Окрестные деревни под нашей защитой, — отрывисто сказал Геррети.

Слышны были всхлипывания молодой полной женщины и хриплый резкий голос старухи вперемешку с ясным резковатым голоском Ольсы.

— Что это такое — это "дыхание Времени"? — продолжала спрашивать я.

Яркие голубые глаза начальника стражи рассматривали меня, он едва заметно улыбался.

— Это миф, — сказал он, наконец, с легким сожалением, — до недавнего времени все так думали. Эта болезнь часто описывается в древних летописях, особенно часто от нее умирали в последнюю северную войну. Обычно этим болеют дети, но тогда умирали и взрослые. Только всегда считалось, что это какая-то обычная болезнь, которую не умели лечить в ту пору.

— А что вы думаете теперь?

— Теперь, — усмехнулся Геррети, — люди не знают, что и думать.

— А вы что думаете? — спросила я, выделяя слово "вы".

— Меня это не касается.

— Ясно. А что именно происходило во время последней войны?

— Об этом вам лучше поговорить с госпожой Лайсой. Она хранитель древних рукописей.

— Я так и сделаю, — сказала я, — Пожалуй, так мне и следует поступить. Давно пора понять, что здесь происходит.

— Не поймете, — откликнулся Геррети, — На этом Севере нет никакой логики, ничего невозможно понять...

— Ну, я-то здесь родилась, — сказала я, — должна же я хоть что-то понимать.

— Попробуйте, — сказал Геррети мне вслед.

Уходя, я слышала его негромкий резкий смех и улыбалась. Надо же, орд-дан.... С ума можно сойти. Давненько я не встречала орд-данов. Приятно увидеть для разнообразия что-нибудь знакомое, а с этим явлением я была знакома достаточно хорошо. Ах, ты, боги! Пару раз я даже спала с орд-данами, любовники они хорошие, но уж очень странные люди. Последний раз это было... года два назад, на ярмарке в Эстаре. Н-да...

Лайса Эресунд отреагировала на мою просьбу спокойнее, чем я ожидала. Она не удивилась и не отказала мне; внимательно выслушав мои сбивчивые объяснения (я ведь и сама не понимала, чего я хочу), госпожа Лайса кивнула своей кудрявой головой.

— Хорошо, — сказала она (голос у нее оказался точно такой же, как у Ольсы, высокий и резкий), — Нам придется подняться в мой кабинет. Пойдемте.

Госпожа Лайса повернулась и уверенно направилась к дверям. Ноги ее в мягких сапогах для верховой езды ступали совершенно бесшумно. Я пошла за ней следом, удивляясь про себя: так легко и уверенно двигалось ее тело, — о, да, она была профессионалом. Надо же, женщина из рода Эресундов — профессиональный мечник. Ну и ну...

Госпожа Лайса отворила тяжелые черные двери и свернула к центральной лестнице. Холл был пуст. Здесь царил полумрак, только сверху, с лестницы, воздух был светлее, туда проникали солнечные лучи. Боковые зеленые двери, ведущие в помещения прислуги, были приоткрыты, и оттуда доносились еле слышные женские голоса и звуки шагов. Госпожа Лайса, не притрагиваясь к перилам, прямая и тонкая, быстро пошла по лестнице наверх, но вдруг остановилась и обернулась ко мне.

— Скажите, — вдруг сказала она своим резким голосом, — почему тцаля Охотников так заинтересовали северные проблемы? Или вы не настолько равнодушны к своей родине, как пытаетесь показать?

Наши глаза — стально-серые, темные до синевы ее и прозрачные бледно-серые мои — встретились. Не знаю уж, как при этом искры не посыпались: я, по крайней мере, здорово разозлилась. Госпожа Лайса смотрела на меня высокомерным, странно холодным взглядом, лицо ее было ясно и спокойно, только светлые брови сошлись к переносице. Она ожидала, что я скажу на это, но я промолчала.

Не дождавшись ответа, госпожа Лайса повернулась и продолжила свой путь. Через четвертый этаж и боковую лестницу она провела меня в небольшую круглую башенку. Мы поднялись по металлической лестнице и через люк в полу попали в полутемную комнату.

Единственное окно было завешано темной шторой, и только по краям пробивались лучики света. Комната была круглой, пред окном стоял громоздкий письменный стол и кресло с высокой спинкой, с другой стороны стола стояло еще одно кресло, невысокое, мягкое, обитое кожей.

— Это мой кабинет, — сказала госпожа Лайса, обходя стол и отдергивая штору. Солнечный свет хлынул в комнату, озарив всю комнату — от вылинявших поблекших половиков на полу до металлических стеллажей с большими книгами в переплетах из кожи. Комната была такая же неуютная, как и сама госпожа Лайса.

Госпожа Лайса отошла к стеллажам. Я опустилась в кресло и повернулась к ней. Госпожа Лайса, подняв кудрявую льняноволосую голову, искала что-то на верхних полках. Зеленый камзол ее задрался, когда она подняла руки, показалась кружевная белая сорочка.

— Вот летописи, которые вам нужны, — проговорила она, оборачиваясь ко мне и уронив на стол передо мной пыльный манускрипт.

Обойдя стол и отодвинув тяжелое кресло, госпожа Лайса села напротив меня, спиной к окну. Ее короткие кудри вспыхнули золотом в солнечных лучах.

— Не стану скрывать, — сказала она своим резким голосом, сплетая пальцы и глядя на меня холодными глазами, — я была удивлена, когда узнала, что вы уже тцаль. Мне кажется... поправьте меня, если я ошибаюсь, — быстро прибавила она, — но мне кажется, что вы еще очень молоды для тцаля. Обычно они бывают старше, не так ли?

Наступило молчание. Словно что-то повисло между нами в пыльном воздухе, пронизанном солнечными лучами. У меня возникло странное ощущение, что это не я пришла к ней за сведениями, что это не мне она понадобилась, но я зачем-то была нужна ей. Она так странно, таким внимательно-изучающим взглядом смотрела на меня.

— Вы много знаете об Охотниках, — медленно сказала я.

Ее лицо, худое, с тонким невыразительными чертами, было абсолютно непроницаемо, только в глазах ее мне почудилась насмешка. Госпожа Лайса переменила позу, откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу, сплела пальцы на колене и только потом сказала с деланной легкостью:

— Мне приходилось бывать на юге. Лет пять назад. Я искала вас.

— Меня? — спросила я, удивленная: мне показалось, что я ослышалась.

— Наследницу семьи Даррингов. После того, как Кукушкина крепость опустела, я подумала, что, если я разыщу вас и расскажу вам о вашем происхождении, вы...

— Я не помню, чтобы мы встречались, — сказала я, перебивая ее. Мне почему-то — почему? — не хотелось, чтобы она произнесла эти слова: "захотите вернуться".

Губы ее скривились.

— Я не нашла — вас, — сказала госпожа Лайса, — ваш отряд, но не вас. Мне сказали, что вы не вернулись с вылазки, может быть, погибли.

И тут я пропала. Куда-то провалилась на миг, как будто окунулась в воду с головой. Госпожа Лайса говорила, но я не слышала ее. На меня неожиданно нахлынули воспоминания о той вылазке, из которой я не вернулась и в которой, может быть, погибла, ибо я действительно в какой-то мере погибла там, часть меня, моей, тогда еще юной, души умерла — вместе с ним и с первой моей любовью. Я вдруг снова — как наяву — увидела залитую солнцем поляну, темную глянцевую зелень деревьев. Почувствовала легкий ветерок — совсем для летного солнечного дня, только тогда и бывает такой ветер, словно бы не дуновение, а дыхание. Этот ветерок нес сладковатый, смешанный с горечью, неприятный запах — запах горелой кожи. Я снова увидела светло-желтый, свежевытесанный столб, вкопанный посреди поляны, и высокого крупного мужчину, привязанного к столбу с высоко заведенными руками. Это... был последний раз, когда я видела его, самый последний, ибо невозможно свидеться с человеком после его смерти, а я так тоскую по нему... Последний раз. Он был без рубашки, в изодранных кожаных штанах, с грязными босыми ногами. Широкое загорелое лицо его было бледно, мокрые пряди светлых волос свисали на лоб, голубые глаза бессмысленно смотрели в такое же голубое небо. По небу плыли белые барашки облаков. Я увидела снова молодых харрадаев, высоких, сильных парней, совсем еще юных воронят — растрепанные, без кольчуг и шлемов, они суетились возле пленного, переговариваясь, и резкие звуки каргского языка, резкие звуки их оживленных, нервных голосов висели над поляной. А на самом краю поляны, рядом с теми кустами, в которых я пряталась, стояли три дарсая, высокие, тонкие, в черных шлемах и зеленых поношенных плащах. Они наблюдали за пыткой, за воронятами, которые суетились возле пленного Охотника. Учились. Тренировались. На том, кто был тцалем двенадцатого отряда Охотников. На том, кто был моим мужем. А я... я смотрела на то, как я его теряю. Слушала негромкий каргский говор. Дарсаи обсуждали качество пытки. И может быть, среди них был тот, кто спал сейчас на третьем этаже Ласточкиной крепости. И странно, что это кажется мне сейчас совершенно неважным. Я так любила его, боги, мне и сейчас больно думать о нем, но — почему, боги, почему? — я никогда не винила в его смерти Воронов. Он умер очень плохо, страшно умер, но я никого не винила в этом. И смерть его казалась такой нормальной, такой естественной — смерть Охотника от руки Ворона. Нет ничего естественнее в этом мире.