Бег

Председатель объявляет перерыв на пять минут, они уходят и почти сразу же возвращаются, но не садятся, а замирают возле своих мест. Чей-то четкий и непонятно откуда исходящий голос зачитывает краткий текст и сообщает дату — завтра с утра. Никаких отсрочек, ссылок или колебаний. Очевидно, все уже решено заранее, и это позволяет поглядеть, наконец, свободно в глаза другого. Там только робость, которая сменяется доверием, когда молча протягиваю руку. Их мысли и решения теперь безразличны. Остается только сделать общий слабый поклон, а потом мы уходим, не сопровождаемые ничем и никем. Ни звука не прозвучало за спиной, только слабый шелест дверей.

* * *

*

Просыпаемся от звонка и несколько секунд лежим, замерев. Так хочется оттянуть этот момент, забыть о том, что ждет этим утром. Звонок коротко тренькает повторно и встаю, наскоро натягивая брюки — что может быть глупее, встретить противника без штанов. Потом касаюсь панели, открывая дверь. Он слегка кивает, заходит и идет к стулу в углу нашей комнатки. Я закрываю за ним дверь, устраиваюсь на соседнем и молча жду. Он приподнимает бровь и кивает в сторону спальни. Не слишком понятно, что он имеет в виду и, желая, по возможности, сразу исключить любое недоразумение, произношу слегка повысив голос:

"Это Бычок, Лена. Будет лучше, если ты выйдешь сюда".

Через пару минут она выходит полностью одетая и спокойно устраивается на другом стуле. Молчание продолжается. Оно довольно неприятно, но предпочитаю молчать, так как совершенно непонятно, что стоит за этим визитом. Как бы то ни было, но унижаться и просить я не собираюсь и Лена, уверен, думает сейчас так же. Поэтому и сидим тихо и спокойно, перекидываясь взглядами то с ним, то между собой. Наконец он, не спеша, лезет в нагрудный карман и достает маленький пластиковый коробочек, выуживает из него пару фасолин и аккуратно пристраивает с краю стола. Задумчиво смотрит на них, потом поднимается и говорит:

"Что ж, пойду, пожалуй. Жду вас в зале после завтрака. Вам самим завтракать не стоит, но перед выходом проглотите по таблетке, можно их чем-то запить, но не обязательно".

— Для чего это нужно? — спрашивает Лена. Лицо его слегка расслабляется, — видимо он опасался, что будем молчать до самого конца, и наш вопрос снимает в нем лишнее напряжение.

— Достаточно сцены на выпуске. Это средство, которое поможет избежать некоторых неприятностей.

— Мы одуреем? Это какой-то наркотик?

— Нет, нет. Вы помните, что творилось с Голованом? Такая таблетка блокирует подобное развитие событий.

— Вы серьезно? А начальство? Или все тут зависит только от Вас?

— Нет, впрочем, думайте, как хотите.

— Это Ваше?

— Нет. Это просил передать вам Посол.

— Вот даже как. А остальные?

— Это неважно.

— И все же.

— Кому надо — знает или, по крайней мере, — догадывается. Возражений нет. И вот еще что — перед выходом спорите шевроны и снимите значки школы. Не выкидывайте, вам надо их взять с собой, но держите в руках. Все поймете на месте.

— Нас отправят сегодня?

— Да, сразу после, после, — он затрудняется, — после окончания церемонии.

— Срок? Сон? В каком состоянии мы будем в конце? — хочется знать все, что нас ожидает.

— Три недели. Вы сможете провести их свободно, потом вас выключат и очнетесь уже только на месте.

— Состояние, — я настойчив.

— Приблизительно, как до, с незначительными изменениями в плюс. Но это ваш выбор — не так ли?

— Хочется оправдаться?

— Почему бы и нет?

— Мы первые такие?

— Нет, такое бывает, но редко, очень. Знаете, вы произвели впечатление. Возможно, что-то из этого и выйдет, но не для вас, к сожалению

— А были шансы? Вы сказали, что возможно...

— Нет. Правила ясны, забудьте об этом. У вас не было ни одного шанса — у обоих. Все было слишком ясно.

— А остальные в нашей группе?

— Добавим двойку из новеньких и — в командировку.

— Что ж, — спасибо и на том. Он молча кивает и уходит

Немного неуютно стоять рядом с торжествующим врагом. А он торжествует, чего уж там, и основания для этого есть. Мы стоим почти в одну линию, только он чуть дальше. Это довольно странно — наше будущее вполне очевидно, но при чем тут он? Или навесят очередной значок? Он отлично смотрится со своими шевронами и колодочкой — более скромной, чем была у Переводчика, но вполне солидной. Любопытно, как похожи типы оформления наградных знаков в разных мирах, впрочем — все мы тут относимся к одному виду условно разумных, а у других, вероятно, свои игрушки.

Они заходят и выстраиваются напротив — кураторы и судьи, а вдобавок к ним — зачем-то и отделение Профи. Это выглядит немного смешно — неужели они думают, что мы станем сопротивляться? Скорее всего, это простая формальность, разновидность ритуала. И то хорошо, что над нами не собираются ломать шпаги. А может, и неплохо было бы — особенно при скоплении народа, под восторженные или возмущенные возгласы мещан. Впрочем — все это пустое, мы никак не дворяне, по крайней мере я — точно.

Как ни странно, но честь объявить приговор досталась Старшему. Он держится с большим достоинством — прекрасный все же актер, и голос поставлен превосходно. Когда он зачитывал текст — пробрало по настоящему, право — в другой ситуации, пожалуй, можно было даже заплакать от умиления. Он заканчивает и скромно отступает, а вперед выдвигаются двое Профи. Они молча, без эмоций, маршируют к нам и замирают в двух шагах. Лицо старшего смутно знакомо, но сейчас не слишком подходящее время вспоминать, где мы встречались. Он стоит прямо передо мной, его помощник пристраивается на шаг сзади и слева. Никаких фраз или речей, он просто протягивает руку ладонью вверх, и я кладу на нее нашивки и значок. Не оборачиваясь, он отводит руку назад и передает их напарнику, смотрит пару секунд, в глазах что-то мелькает, и он вдруг быстро козыряет и делает шаг вбок. Его товарищ чуть мешкает, потом повторяет тот же жест и смещается вслед за ним. И все повторяется без изменений, только к козырькам они подносят руки в этот раз синхронно. Потом повторяют предыдущий маневр, несколько растянутый из-за разрыва в дистанции и замирают перед Куратором. Что-то во всем этом идет не так, и лицо его принимает слегка растерянное выражение, он скашивает глаза к коллегам и старается поймать чье-то лицо. Но вот мимика его расслабляется, и на губах опять заиграла улыбка. Слежу за его взглядом и вижу, что среди официоза произошли изменения. Откуда-то выдвинулся Председатель и занял позицию слегка впереди своих сотрудников. Он подносит к глазам какой-то листок, потом откидывает голову и начинает говорить быстро, но отчетливо на какой-то разновидности лингвы. Слова по отдельности , вроде, понятные, с трудом складываются в осмысленный текст и содержание его доходит не сразу. Оно настолько странно, что растерянно гляжу вначале на Лену, которая выглядит не менее ошеломленной, потом перевожу взгляд на Куратора и только тогда понимаю, что смысл дошел до меня верно. Лицо его плывет от выражения растерянности к ожесточенному, но предпринять он ничего не успевает. В воздухе еще висят слова такой странной для этой ситуации формулировки "утрата доверия", а старший из двойки уже делает шаг вперед и срывает с Куратора шевроны. Рот у того открывается в крике, но прежде, чем звук вырывается из горла, за ними следуют колодки и двойка четко отступает, но не уходит. А он, задыхаясь, раскрывает и закрывает пару раз рот. Потом лицо застывает, а голос звучит почти нормально:

— Протест. Я имею на него право, вы все еще пожалеете.

— Подавайте прямо сейчас — рядом с Председателем возникает серая фигура со странными, чуть размытыми очертаниями. Лицо у нее мерцает и распадается на кусочки, каждый из которых в свою очередь распадается на мельчайшие расплывающиеся составляющие. И из-за маски этой звучит странный высокий голос: "Но учтите, что я подписал решение".

Лицо Куратора покрывается потом, но он еще держится. Развернувшись к Председателю, он торопливо кричит:

— Требую, чтобы все проходило по уставу, почему не выполнен пункт шестой?

Председатель, чуть поморщившись, кивает и нехотя поднимает руку. Что-то колет в сердце и позвоночник, в галоп пускается цепочка мыслей и догадок, над которыми царит только одно ощущение — "конец", но мгновения скачут, и ничего не происходит. А Куратор все ждет чего-то, глядя на всех растерянными округлившимися глазами, и все продолжает оглядываться, когда двойка уводит его куда-то в сторону служебных помещений. Потом кто-то трогает за плечо, сдвигаюсь к Лене, она нащупывает мой локоть, и мы вместе идем к дальним дверям, сцепив пальцы. Последние силы уходят на то, чтобы не споткнуться во время этого прохода мимо застывших шеренг, мимо плывущих сбоку знакомых и незнакомых лиц.

4. ФИНИШ

Спать больше невозможно — слишком сильно бьет в глаза солнечный свет, а воздух настолько прогрелся, что вызывает ощущение духоты. Но голова еще не способна ничего понять и расстаться с уходящими снами. Сбрасываю одеяло на пол и переворачиваюсь на другой бок, лицом к спинке дивана в попытке спрятаться от света. На минуты, а может и на час это удается, потом сон уходит окончательно, и его место занимают воспоминания. Они не из тех, что доставляют радость и лежу неподвижно. Страшно встать и проверить, что это было — реальность или бред. Очень яркий бред, слишком яркий, жаль будет с ним распрощаться. Медленно переворачиваюсь на спину и свешиваю руку с кровати. Она натыкается на бутылку. Поднимаю руку и рассматриваю находку. Сорокаградусный ром с ядовито-желтой наклейкой под старину. Никогда не любил такие штуки, только название звучит привлекательно — "ром и пиастры, пиастры, пиастры ...". А в реальности — противное горькое пойло, вызывающее после первого же глотка воспоминания о больницах и бесконечных порошках от которых потом горчит во рту на протяжении получаса. Если только с кофе. Не спеша сажусь, отмечая, что спал раздетым, потом встаю и уже на втором шаге понимаю — только сон, только вот с кем это пришлось пить? А может дело совсем не в этом напитке? То есть, — бутылка как раз могла играть вполне реальную роль, хоть и не самую главную. Принюхиваюсь, но это бесполезно — чтобы определить наличие клофелина или чего-то похожего, надо хотя бы знать, как они должны пахнуть, а мои познания в этой области нулевые. Ставлю ее на стол и несколько секунд рассматриваю с возрастающим интересом, отмечая свои отпечатки на слое пыли. Потом бреду в ванную и перед тем как зажечь свет плотно зажмуриваю глаза. Так и захожу на ощупь и стою некоторое время перед зеркалом. Наконец открываю глаза и вглядываюсь в отражение. Лицо, как лицо. Если и отложились на нем какие-то отпечатки возможного прошлого, мне они не заметны. Загар? Он был и тогда, перед сном, вот только щетина уж очень большая — почти борода. Во сне я брился накануне. Если все это было реальным, то должна была пройти неделя. Соответствует? Трудно сказать, никогда не ходил со щетиной, сбривал все максимум на второй день. Если только герой моего сна не врал откровенно. Интересно — как может врать герой сна? А может и может? Ведь снились когда-то в детстве сны с четким сюжетом. О чем там было — не могу вспомнить. Сейчас помню почти все, но что значит — все. Хорошо хоть, что это все — не зеленые чертики. Рассматриваю ванную комнату — она чистенькая, все аккуратно прибрано, пара новых полотенец на крючках, свежий кусок мыла, оттертые до блеска стаканчики под зубную щетку, пасту и бритвенный станочек. Впрочем, самой бритвы нет, но лежит аккуратная упаковка "жилетт" — синеньких, одноразовых, которые привык растягивать на месяц. Достаю один станочек и, не спеша, намыливаю щеки, продолжая следить за мимикой. Пока все спокойно, только слегка подрагивает веко и живчик на скуле. Минимальный плюс, ну-ну. Смываю остатки крема, вытираюсь и выхожу в комнату — здесь тоже все блестит. Собственно — получается, что единственным пыльным предметом была бутылка. Толкаю дверь на кухню и уже без удивления рассматриваю салфеточки, полную хлебницу и заполненный холодильник. Классическая набор холостяка — докторская колбаса, сыр, абрикосовое варенье и пельмени в морозилке — от всего этого успел уже порядком отвыкнуть. Реакция последовала незамедлительно, как у собачки Павлова — в животе заурчало, рот наполнился слюной, рука сама потянулась к ножу, и посторонние мысли на время отодвинулись в сторонку.

Быстренько, в спринтерском темпе, ставлю чайник на огонь и устраиваюсь за столиком, вывалив все эти чудеса на его поверхность. Сон это был или нет, но есть хочется сильно, поэтому орудую ножиком свободно и щедро, творя громадные бутерброды и все время скашивая глаза на чайник. Он у меня миниатюрный — на пару кружек, поэтому вода закипает одновременно с окончанием готовки, конечно, если это можно считать готовкой. Набрасываюсь на плоды своего кулинарного творчества, проглатываю их штук пять и только потом, когда мозги частично освобождаются от влияния колбасного буйства, начинаю соображать, и есть не спеша, перелистывая стопку бумажек, лежащих на столе. Это пачка квитанций и чеков с отметками об оплате коммунальных услуг, а в самом низу — обнаруживается паспорт. Листаю его и почти без удивления обнаруживаю в соответствующих местах соответствующие отметки. Я рассматриваю их, перебираю листки, задумчиво отслеживая даты, чувствуя, облегчение — все сходится. Значит, все же не сон, все было и будет и можно переходить к следующему этапу. Стоит ли — этот вопрос проскакивает где-то на окраине и улетучивается, даже не накатывает обычное перед принятием решения, волнение. Все главное давно решено, нерешенными остаются только второстепенные детали — место и время. Адрес — в памяти сразу покорно всплывает затверженное и, чтобы исключить зависимость от такой ненадежной вещи, как память, достаю из стола карандаш и набрасываю строчки на обороте одного из листков. Потом вытаскиваю из тумбочки толстый том телефонных номеров, нахожу в нем план города и приступаю к поискам. Это оказывается довольно далеко от центра, в одном из спальных микрорайонов. Немного смущают только контуры здания и прилегающий к нему небольшой стадион. Все это скорее похоже на какую-то школу или училище. Но, в конце концов — мало ли что можно встретить в нашем славном городе, пережившим, как и вся страна, за небольшой срок глобальные перемены. Смотрю на часы, прикидывая варианты, и тут раздается звонок в дверь. Как все же больно — врезаться в косяк и отбить большой палец на ноге о ножку шкафа. Но это мелочи — главное дверь уже перед глазами, а пальцы одной руки крутят ручку замка, в то время как другая тянет дверь на себя, распахивая ее. Не могу сказать, на что рассчитывал, просто сработало сидящее в подсознании. Но за порогом только почтенная соседка с третьего этажа. Она слегка отшатывается, ошеломленная моим внезапным возникновением, но потом облегченно смеется и тянет руки. Да, старые соседи советской закалки, это не шутка — они еще способны обрадоваться такому сюрпризу, как внезапное появление старого знакомого, да еще и когдатошнего приятеля их дочек. Пусть приятельство это уже давно перешло в область смутных воспоминаний, но что-то еще брезжит в душах и способно ожить в подходящий момент. Мы слегка обнимаемся, и, получив порцию дружеских похлопываний по спине, веду ее в комнату, где мы приступаем к обмену ритуальными фразами.