Контуберналис Юлия Цезаря

Подопечные Терпсихоры снова ударили по струнам... Зазвучал красивый и сильный голос Анаксенора...

Так он промолвил в слезах, и замедлил флота движение,

И, наконец, близ Кум подошел к побережьям Эвбейским.

Носом в простор корабли повернули тевкры; вонзились

В дно якорей острия, и кормою к берегу встали

Длинным рядом суда...

Иван теперь внимательно рассмотрел кифару — один из самых популярных щипковых музыкальных инструментов в Древней Греции и Риме. У греков и римлян он олицетворял вселенную, повторяя своей формой небо и землю, а струны символизируют различные уровни вселенной. Кифара имела плоский деревянный корпус с фигурными очертаниями, а к корпусу крепилось четыре струны.

Родину поначалу показалась интересной музыкой, но потом он стал откровенно скучать. Классическую музыку он с детства не терпел. Ему бы сейчас послушать что-нибудь поэнергичнее. Типа группы "Бон Джови" или на худой конец что-нибудь из современной российской попсы. Веселей бы было.

Цезарь, заметив угасший интерес Ивана к струнно-речитативному исполнению, сделал знак музыкантам остановиться.

— Я вижу тебе не по душе кифары и лиры, мой Иван?

— Прости, мой Цезарь, что я недостаточно хорошо внимаю стихам и музыке. Возможно, я просто сегодня устал, а возможно, привыкнув к своей славянской музыке, я не понимаю римскую. Хотя я как гражданин Рима должен ее любить.

— Насильно любить — это против человеческой души. Я думаю со временем ты поймешь эту чудесную музыку и будешь ее искренне обожать... А что, Иван Сальватор, можешь ли ты наиграть нам с Клеопатрой что-нибудь свое, славянское. Возьми любой инструмент, любимец богов и Цезаря и продемонстрируй свое умение, а мы послушаем.

Царица оживилась: она никогда не слушала славянской музыки.

— О, нет, Цезарь, — запротестовал Родин. — Я не музыкант и не умею играть на музыкальных инструментах, тем более на кифаре или лире, тем более на авлосе...

Иван хотел было сказать, что мог бы спеть славянскую песню "Калинка-малинка", но вовремя закрыл рот: своим немузыкальным голосом он мог напугать любого среднестатистического слушателя, не говоря уже об утонченных слушателей царских кровей. И тогда на примере Ивана монархи подумали, что славяне явно немузыкальное и неголосистое племя.

Император разочарованно вздохнул.

— Жаль, что не сыграешь и не споешь, а то бы усладил наш слух, Сальватор... А знаешь ли ты стихи славянских поэтов?

— Знаю, — честно признался Иван.

— Так прочти! — чуть не хором воскликнули Цезарь и Клеопатра.

Иван не стал долго ломаться, и, отказавшись от музыкального сопровождения знаменитого кифареда Анаксенора, которого настойчиво предлагал Цезарь, начал читать стихи Владимира Высоцкого:

Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась любовь,

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было сорок сороков.

И чудаки, еще такие есть,

Вдыхают полной грудью эту смесь,

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья.

Только чувству, словно кораблю,

Долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что — "я люблю",

То же, что — "дышу" или "живу"...

Когда Иван с чувством проговорил последние строчки, наступила минутная тишина, а потом раздались дружные аплодисменты Цезаря и Клеопатры, к которым тут же присоединились их приближенные и музыканты. Родин был польщен неожиданным триумфом. Гений-поэт и для античных людей гений.

— Какие божественные стихи! — восхитился Цезарь. — Особенно эти: "Но вспять безумцев не поворотить, они уже согласны заплатить, любой ценой и жизнью бы рискнули, чтобы не дать порвать, чтоб сохранить волшебную невидимую нить, которую меж ними протянули..." А кто такие "рыцари"? Воины, мужчины?..

— Да, это воины-всадники, одетые с ног до головы в железные доспехи. Типа парфянских катафрактариев.

— А мне понравились самые последние строки, — с восхищением призналась Клеопатра:

Я дышу, и, значит, я люблю,

Я люблю, и, значит, я живу.

— Будет время, напиши мне эти стихи и пришли в свитке, Сальватор, — попросил своего контуберналиса Гай Юлий. — И обязательно укажи имя автора. Оно очень длинное и я сразу его не запомнил, хотя обладаю весьма отменной памятью.

— Хорошо мой Цезарь. Я напишу и пришлю.

Монархи попросили Родина почитать еще стихи, и тот согласился. Он в течение часа декламировал царю и царице Пушкина, Лермонтова, Огарева, Есенина, а потом сдался, честно признавшись, что устал.

Цезарь дружески похлопал его по плечу.

— Хорошо, отдохни, Иван. А сейчас я покажу тебе чудо-инструмент из Египта! Ты не останешься равнодушным к нему. После покорения Египта любой уважающий себя аристократ и богач должен иметь такой инструмент дома. Это водный орган — гидравлос. Пойдем ближе к бассейну.

Родин вспомнил, что ранее читал об этом инструменте. Сущность гидравлоса состояла в том, что воздух из миниатюрной ветряной мельницей вдувался в металлическую шаровидную камеру, погруженную в воду. С увеличением давления воздух вытеснял воду из шара и поднимал уровень воды в окружающем контейнере. При этом излишний воздух поступал внутрь трубы, поднимающейся над водой. Между ходами насоса давление воздуха в железном шаре сохранялось постоянным благодаря воде во внешнем бассейне. Водный орган имел четыре регистра, в каждом из которых было от семи до восемнадцати труб диатонической настройки. Поток воздуха, направленный по отдельным трубкам, регулировался клапанами, находящимися в квадратной камере, закрываемой квадратной деревянной затворкой. Каждая затворка имела соответствующую клавишу, на которую органист нажимал, выпуская тем самым воздух. Как и в современном органе, разные тона извлекались из гидравлоса с помощью трубок разного размера.

Рабы перенесли кресла царствующих особ ближе к бассейну. Цезарь, Клеопатра и Иван уселись в кресла. Вышел органист и начал нажимать клавиши, выводя из гидравлоса божественные мелодии. Эта музыка понравилась Ивану больше, чем та которую исполняли кифареды.

Прошло еще минут сорок, и водный орган смолк.

Итак, музыкальный салон закрылся. Пора ужинать. Цезарь распорядился накрывать стол в триклинии.

Вниманием Ивана завладела Клеопатра. Она давно хотела поговорить со спасителем Цезаря о далеком будущем, но у нее все никак не получалось. И вот вроде свободное время найдено, и можно задать интересующие вопросы. Клеопатра хорошо говорила по латыни, но с восточным акцентом. Все-таки италийский язык не был ее родным. Клеопатра вообще была полиглотом: помимо своего родного греческого она знала египетский, персидский, эфиопский, арамейский, берберский и др.

Клеопатра обворожительно улыбнулась Родину и спросила:

— Цезарь говорил мне, что ты из племени славян?

— Да, моя царица.

— А женщины у вас красивые?

— Очень. С их красотой никто не может состязаться в мире. За ними даже приезжают свататься из других государств.

— Славянки красивее римлянок? Ужели?

— О, да. И это правда.

— О, боги, в это трудно поверить, что это за неземные Афродиты? Хотела бы я взглянуть на одну из них. У тебя Иван нет хотя бы одного изображения ваших красавиц?

— Фото? Забыл дома. В мобильнике есть несколько моих подруг. Они — точно красавицы.

Царица пропустила мимо себя слова "фото" и "мобильник", подумав что это непереводимые славянские термины. Клеопатра, несколько уязвленная речами контуберналиса, с гордым вызовом спросила:

— Разве они красивее меня?..

Иван благоразумно не стал обижать Звезду Востока и откровенно ей польстил:

— Нет, с твоей красотой, царица, никто не сравниться в мире, даже в нашем.

Клеопатра довольно улыбнулась, и ее надменность вмиг испарилась.

— Мой божественный Цезарь говорил, что ты живешь за двадцать веков впереди нас.

— Да.

— А что сейчас носят ваши женщины? Какие туники, накидки, плащи. Какие сандалии предпочитают. Какими духами пользуются? Какими средствами украшают свое лицо, из каких растений делают румяна, краски для глаз и бровей? Рассказывай, славный Сальватор, мне все это весьма любопытно...

Иван стал повествовать о современной женской моде, о колготках, платьях, мини-юбках, косметике, обуви, аксессуарах, а царица увлеченно слушала его, иногда вставляя свои комментарии.

— Мини-юбки — это вызывающее зрелище! — говорила она. — И блудное, и недостойное. Всякая женщина должна быть загадочна и таинственна для мужчины, а когда обнаженные ноги вплоть до срамных мест выставлены напоказ — какая тут таинственность, какая загадка? А вот длинное платье — это замечательная вещь. Пожалуй, я сошью одно такое, и весь Рим взорвется от восторга как вулкан Этна.

Иван начертил на папирусе платье. Клеопатра стала водить пальцем по рисунку.

— Ибо получается, что здесь все цельно... Рукава... Пояс... Здесь вырез... Великолепно. А что носят женщины вместо набедренных повязок?

Иван смутился.

— Говори смелей, Сальватор, я очень желаю знать...

— Ну... их называют "трусики".

— "Трусики"? Занятно... Нарисуй и эту одежду, Иван Сальватор.

Родин изобразил на папирусе типа женских танго или стрингов. Клеопатра удивилась.

— О, боги, и этими кусочками ткани женщины прикрывают свое нагое лоно? Все же видно. Какой стыд! И какая ту защита от холода, неужели они не мерзнуть в скверную погоду... Хотя... — Клеопатра на миг задумалась. — Для соблазнения мужчин, разврата и бесстыдных танцев в угоду пирующим такие кусочки ткани пойдут. Пожалуй, я сошью одни такие. Как только Цезарь охладеет ко мне, я предстану пред ним в этих, как его... "трусиках". И полагаю, что страсть ко мне снова возгорится в его душе.

И тут в их увлеченную беседу вмешался подошедший Цезарь.

— О, я вижу, моя царица и мой контуберналис нашли общую тему для разговоров. Поведай Иван, чем же ты таким интересным захватил внимание несравненной Клеопатры, звезды Востока? Она просто расцвела как душистая роза Александрии.

Царица пояснила:

— Иван Сальватор рассказывает мне о женщинах будущего, их одежде, украшениях, косметике.

— Весьма любопытно.

— И скоро мой Цезарь я предстану перед тобой в новой одежде — платье, ты будешь изумлен моему виду, я стану еще краше. Весь Рим будет мне завидовать. И в том числе твои обожаемые Сервилия и Кальпурния. Они просто умрут от зависти к моему наряду из будущего.

Цезарь внутренне улыбнулся: Клеопатра по-прежнему сильно ревнует его к Цепионе и Пизонис.

— Оставим в покое этих уважаемых матрон, моя Клеопатра. Ты для меня самая лучшая и самая красивая. И самая любимая, клянусь Венерой.

— Я и на самом деле самая лучшая и самая красивая во всем Риме, не говоря о прочих государствах, да не даст мне солгать верховный бог Амон! Я покорила самого Юлия Цезаря, властителя Рима и римских народов. Я родила ему наследника. Что не сделали ни твоя Сервилия, ни твоя Кальпурния и много других женщин, что любили тебя. Ибо я действительно, самая лучшая во всем мире! Я — Клеопатра и этим все сказано! — царица резко встала и приняла гордую позу. — Что ты на это скажешь, Цезарь? Ужели я не права?

Иван невольно восхитился поведением и словами Клеопатры. Вот это характер! Да, это настоящая женщина и настоящая царица. В нее трудно не влюбиться и не зауважать. Она точно знает себе цену!

Цезарь, пораженный эффектной и достойной речью Клеопатры, зааплодировал ей.

— Ты — восхитительна, моя царица. И несравненна! Как я тебя обожаю! Не зря я воевал за тебя с твоим вероломным братом Птолемеем, зажатый превосходящими по численности войсками в Александрийском дворце. И слава могущественному и непобедимому Юпитеру, я рисковал жизнью не напрасно. Ведь в награду мне достался такой упоительный и очаровательный цветок! Цветок Востока. Лотос! Аве, Клеопатра! И слава Венере за такой подарок судьбы.

Царица оттаяла. Улыбка победителя коснулась ее небесных уст.

— Я не сомневалась в твоей любви ко мне, мой славный Цезарь...

Клеопатра повернулась к Родину.

— Иван Сальватор, приходи ко мне на днях, я созову всех лучших моих швей и портных, и ты расскажешь им, как шить "платье". И вот эти... как его..."трусики". А я угощу тебя блюдами, которые ты еще и ел никогда. Это египетские кушанья. И только я знаю, как их готовить. Я их придумала и дала свои названия.

— Хорошо, моя царица. Непременно, приду.

— Я направлюсь к нашему сыну, Цезарь. Проверю, здоров ли он? Накормлен ли он?.. Ты не останешься у нас на ужин, славный Сальватор?..

— Нет, уважаемая царица, я скоро пойду домой.

— Тогда, как там по-римски... Vale (прощай), Иван!

— Vale, Клеопатра!

"Звезда Египта" ушла, но шлейф упоительного и неизъяснимого аромата остался от нее.

— Что скажешь, славный Иван, она воистину богиня. И я люблю ее.

— Она действительно несравненная женщина, мой Цезарь. А Сервилию и Кальпурнию ты так же любишь, как и Клеопатру?

— Люблю, но каждую по-своему.

— Мой Цезарь, а когда мы идем на пир к сенатору Корнелию Долабелле?

— Желаешь увидеть Домицию? — улыбнулся диктатор.

— Желаю, мой Цезарь, — потупился Иван. — И это уже моя царица, царица Рима. И я ее люблю. Очень...

Веселая улыбка по-прежнему не сходила с лица диктатора.

— Следует немного потерпеть, мой доблестный герой, уже послезавтра мы отправляемся в гости к сенатору. И ты встретишь свою царицу Рима — Домицию. Это я тебе обещаю, Цезарь!

От этих слов Родин сразу приободрился и повеселел.

Ура! Скоро он увидеть свою самую заветную мечту — Домицию!

* * *

Вечером Иван имел доверительную беседу со своим начальником охраны.

— Мамерк, знаешь ли ты, какую девушку я люблю? — начал Иван — Самую красивую в мире.

— И это замечательно! — охотно отозвался начальник охраны. — Опасаюсь, мой Сальватор, навлечь на себя твой гнев, но вот что я тебе скажу. Мне кажется, что самую красивую женщину в мире люблю я, Мамерк.

— Выходит, мы любим двух самых красивых женщин на свете. Их оказывается всего двое. И кто она? — поинтересовался Родин.

— Римлянка, — ответил Мамерк, и лицо его озарилось любовным светом.

— Римлянка?

— О, да! Причем знатная матрона. И красивая.

— А как звать ее?

— Юлия.

— Хорошее имя.

— Божественное имя.

— Она живет здесь в Риме?

— Я не ведаю сего. Пути наши разошлись пять лет назад, в Греции. После как-нибудь я расскажу тебе о ней.

— Хорошо, будет желание, расскажешь о своей красавице Юлии. А хочешь взглянуть на мою любовь, мой славный Мамерк? Я имею ей портрет.

— Несомненно, мой господин, покажи, кто она, эта неземная и очаровательная девушка?

Родин привел македонянина в свою спальню и указал на фреску, где была изображена Домиция. Мамерк поразился ее видом.

— Да, она восхитительна и совершенна, словно богиня красоты Афродита, и чем-то напоминает мне мою Юлию, только моя лет на двадцать старше твоей, Иван Сальватор. Такой же нос, глаза, рот, плечи...