Не только воспроизведение «Повести временных лет» (напомним, что она и дошла до нас в списке не раньше 1377 г.), но и записи происходящих событий, их осмысление и оценка зажили вновь. Поначалу они делаются предельно лаконично и почти исключительно касаются монгольских разорений, прославляют бесстрашие борцов, таких, как ростовский князь Василько Константинович, черниговский князь Михаил Всеволодович.
Центрами летописания, продолжавшими владимиро-суздальские традиции, были Ростов Великий, может быть, Рязань и вне всяких сомнений Галицко-Волынская земля. Именно из нее вышел замечательный памятник «Ипатьевская Летопись», состоящая из Галицкой (примерно до 1260 г.) и Волынской (1261—1290). Летописцев Новгорода и Пскова волнуют прежде всего местные дела. Это не значит, конечно, что новгородцы и псковичи были равнодушны к внешней опасности: нападения крестоносцев, строительство крепостей давали им интереснейший исторический материал, в том числе и внешнеполитического характера.
В конце XIII — начале XIV в. в Северо-Восточной Руси появляются новые летописные центры, постепенно берущие на себя во все большей степени задачи ведения общерусского летописного дела. Они соответствовали, как правило, государственно-политическим центрам. Так, до нас дошел через белорусско-литовское посредничество Тверской свод 1375 г., включенный в состав так называемого Тверского сборника и особенно ценного «Рогожского Летописца». В Тверском летописании особое место занимает «Летописец» великого князя Бориса Александровича (1425—1461), в котором в полный голос прозвучал призыв Твери к освобождению Руси. Эту историческую задачу, как известно, выпало выполнить Московскому княжеству.
Начальные этапы летописи Московского княжества столь же скромны, но одновременно и столь же целеустремленны, как и его история. Придворный «Летописец» Ивана Калиты вскоре сливается с «Летописцем» Петра — митрополита всея Руси, что сразу придает этому своду особое значение. В полной мере общерусский свод появляется, однако, лишь в 1408 г., при митрополите Киприане, выдающемся русском церковном и культурном деятеле, выходце из прославленной, столь много значившей для славянского мира Тырновской школы (в Болгарии). Это Троицкая летопись, утраченная в огне Московского пожара 1812 г. И Тверь, и Нижний Новгород, и Рязань, и Смоленск, и Литва «оживают» на страницах этого замечательного произведения. Своды более «частного» характера создаются в 1418 и 1423 гг., затем в 30—40-х годах XV в.
Совершенно особое место занимает в московских сводах второй половины XV в. мотив героической борьбы народа с иноземными завоевателями. Впрочем, эта идея была органически присуща русской литературе и общественной мысли XIII—XV вв. Достаточно указать на широко популярную на Руси «Повесть о житии Алесандра Невского», созданную «самовидцем его возраста», т.е. не позже третьей четверти XIII в.; «Повесть о Псковском князе Довмонте» (XIV в.), во многом восходящую к предыдущему житию как образцу; жития Михаила Тверского и Михаила Черниговского (XIV в.).
В повестях о разорении Рязани или о Меркурии Смоленском отражена непосредственная реакция на монголо-татарское нашествие. Русь оказалась под игом, но ее герои предстают как непобедимые и бессмертные. Евпатий Коловрат в Рязани со своей небольшой дружиной подобен «мертвым восставшим». А Меркурий в Смоленске и обезглавленный держит в одной руке меч, а в другой — голову. Такие повести сродни эпосу. Высоким патриотическим пафосом проникнут дошедший до нас фрагмент поэмы «Слово о погибели земли русской» (около 1246 г.), который начинается с трогательно лирического описания «светлой и прекрасно украшеной земли Русской». По мнению ряда исследователей, окончательное складывание жанра былин происходит именно к этому времени, не позже XIV—XV вв. Не случайно, видимо, в них так ярко и органично сливаются герои-«храбры» Киевской Руси и совсем еще живые в памяти картины монголо-татарского нашествия и русских героев этого времени.
Если былины имели характер полотен-обобщений, то наряду с ними появляются и такие произведения устного народного творчества, как исторические песни, посвященные конкретным событиям, изображающие реальных людей, хотя и не без участия народной фантазии. Такова песня об Авдотье Рязаночке, простой женщине, сумевшей вызволить из татарского полона рязанцев.
Идея борьбы с ненавистным врагом неуклонно крепла в глубинах народного сознания. Об этом повествует историческая песня XIV в. «Сказание о Щелкане Дудентьевиче», описывающая восстание в 1327 г. в Твери против ордынского баскака Чолхана.
Знаменательно и появление таких русских богатырей, как, например, Алеша Попович, на страницах московских летописей (своды середины XV в.) и прямое обращение русских авторов, воспевавших борьбу с ордынцами, к творениям своих киевских предшественников. Ярчайший пример этого — «Задонщина», прославляющая победу на Куликовом поле. Памятник был создан вскоре после великого события. Вдохновенно ликование автора, но оно почти целиком восходит к художественной образности «Слова о полку Игореве». Идея объединения Руси, вставшей под знамя Дмитрия Донского, определяет настрой и сам дух «Задонщины», а также обширного цикла произведений, посвященных Куликовской победе, в том числе «Сказания о Мамаевом побоище».
Для этих повестей, как и для всей литературы и общественной мысли, характерно и созидательное начало, особенно ярко выступающее в произведениях, связанных с Сергием Радонежским. Этот церковный деятель XIV в., будучи по своим богословским воззрениям сродни византийским исихастам с их идеей обретения совершенства в близости к божественному свету, был, однако, далек от их аскетической созерцательности и пассивности. Он решительно поддерживал собирательную политику московского князя Дмитрия, одобрял, благословлял его на борьбу с монголо-татарами, мирил русских князей. Сергий отдавал много сил активной строительной и просветительной деятельности. Созданная им недалеко от Москвы Троицкая обитель стала образцом и «праматерью» для многих других монастырей в Северо-Восточной Руси вплоть до дальних белозерских краев. Хозяйственная колонизация этих мест шла рука об руку с культурной. При монастырях создавались скриптории. Возникали мастерские письма и при епископских кафедрах и княжеских дворах. Были и частные скриптории, например мастерская В.Д. Ермолина, изготовлявшая книги на экспорт для православного населения Польши и Великого княжества Литовского. Сравнительное удешевление книги расширило и возможность ее распространения. Появлялись школы в селах и деревнях вплоть до Белозерья и Обонежья, о чем убедительно свидетельствуют памятники агиографии. В монастырях возникали библиотеки, как общемонастырские, так и частные собрания образованных иноков. Русские просветители несли грамотность малым бесписьменным народам.
Строгие орфографические, грамматические нормы, выработанные тырновской школой и проникшие на Русь, не могли не способствовать самому складыванию в XV в. единой русской литературы из местных областных литератур.
Выдающимся русским писателем той поры был Епифаний Премудрый (ум. в 20-е годы XV в.). Известны написанные им жития Стефана Пермского и Сергия Радонежского. Совершенство стиля сочетается у него с изображением живых картин жизни пермяков, борьбы с языческими волхвами. Творчество другого писателя XV в, — Пахомия Логофета, как агиографическое, так и гимнографическое, более рассудительно и даже в определенной мере риторично. Во второй половине XV в. наряду с обработанными житиями-повестями появляются краткие, но удивительно правдивые жизненные записи очевидцев происходящих событий. Таково, например, житие Пафнутия Боровского, написанное его келейником Иннокентием.
Во второй половине XV в. на Руси создаются прямо беллетристические произведения. Два из них связаны с античными сюжетами: «Александрия» (сербской редакции), посвященная жизнеописанию Александра Македонского, и «Троянские сказания» по мотивам поэм Гомера. Для этих повестей характерны неожиданные повороты судеб героев; герои произносят пространные речи, выражая свои чувства. Становится популярным «Сказание о Вавилонском царстве». В нем силен сказочный элемент: рассказ о свистящем змее, охраняющем сокровища царя Навуходоносора. Посланцы царя Василия добывают эти сокровища, причем описание их приключений напоминает по стилю посольские отчеты.
Продолжает свое существование и такой прославленный на Руси жанр, как «хождения». Но наряду с описанием паломничеств, появляются и описания путешествий церковно-политических деятелей (например, Авраамия Суздальского во Флоренцию) и купцов. Среди них мировую известность снискало «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина (1466—1472 гг.) — описание его путешествия в Индию.
К концу XV в. в культуре все более отчетливо формируется тенденция к единению, и созданию общерусских стилевых норм, главенствующую роль в этом процессе все более и более начинает играть Москва.
Самобытными чертами выделяется в это время архитектура Новгорода и Пскова, ей присуща особая сдержанность и суровость. Здесь строители отказались даже от традиционного трехчастного деления фасада. Таковы церковь Николы на Линне (1292 г.) или Спаса на Ковалеве (1345 г.). В этих храмах обнаруживается обращение к традициям народного творчества.
Во второй половине XIV в. строители стремятся освободить, открыть центральные внутренние пространства храма, для чего отодвигают к стенам столбы и округляют их нижние части. Меняется и внешний облик храма. Он становится более оживленным, нарядным. Радостью и простосердечием веет от новгородских храмов Федора Стратилата (1360 г.), Спаса на Ильине улице (1374 г.) или Петра и Павла в Кожевниках (1406 г.).
Традиции народного деревянного зодчества проявились в грандиозном Троицком соборе (1365—1367 гг.) во Пскове, не дошедшем в своем первоначальном виде до нашего времени, но известном по древним изображениям. Мастер Кирилл, руководивший его постройкой, придал храму стремительную динамичность за счет бесконечных разрывов линий фасада, разнообразных по форме восьмигранных, треугольных и полукруглых кокошников. Для псковских храмов характерна такая специфическая черта, придающая им особую привлекательность, как звонницы с пролетами для колоколов.
Московское зодчество, которому суждено было стать ядром единого русского, выросло на основе традиций архитектуры Владимиро-Суздальской Руси. Успенский собор в московском Кремле, ставший с 1325 г. кафедральным храмом всей Руси, по своей конструкции почти воспроизводил Георгиевский храм в Юрьеве-Польском (1230—1234 гг.) —последний из построенных в домонгольский период храмов во Владимиро-Суздальской земле.
О том, что ориентирование московских строителей на Владимиро-Суздальскую Русь было устойчивым явлением, свидетельствуют и дошедшие до нас белокаменные храмы Успения на Городке в Звенигороде (1399 г.), Собор Рождества Богородицы в Савво-Сторожевском монастыре (1405 г.), Троицкий собор Троице-Сергиева монастыря (1422—1425 гг.), Спасский собор Андроникова монастыря в Москве (1427—1430 гг.). Нельзя не отметить и те новшества, которые отличали московские памятники от их прототипов. Полуциркульные арки закомар заменяются так называемыми кокошниками (от русского женского головного убора). Сходную с ними форму получают и завершения арок перспективных порталов. Вместо аркатурных поясов появляются тройные пояса плоскостной резьбы, невольно заставляющие вспомнить столь излюбленную в русском народе резьбу по дереву. Едва ли можно сомневаться в том, что в период после монголо-татарского нашествия, когда затухает каменное зодчество, народное творчество продолжает по-своему жить и развиваться в изделиях из дерева, оказывая влияние и на архитектуру.
Особое внимание московские князья уделяли укреплению и украшению своей столицы. Дубовые стены Москвы, воздвигнутые Иваном Калитой в 1339 г., в 1367 г. были заменены новыми белокаменными (отсюда название Москвы — Белокаменная). В 1485 г. началось строительство новых кирпичных стен и башен, которые с некоторыми переделками до сих пор возвышаются на кремлевском холме. К созданию их были привлечены итальянские зодчие Марко Руфо и Пьетро Солярио. Новая крепость вполне соответствовала величию и могуществу Русского государства, завершавшего долгую борьбу за единение русских земель.
Одно из сильнейших государств Европы XV в. достойно являло себя и во внешнем величии. Немало тому способствовал и построенный в 1475—1479 гг. новый Успенский собор в Кремле, где проходило возведение на великокняжеский престол. Его создателем был прославленный итальянский архитектор Аристотель Фиораванти.
Использовав при строительстве собора ряд технических усовершенствований, заимствованных из Италии, Аристотель, выполняя волю своих заказчиков, вместе с тем создал подлинно русское произведение, соединившее в себе черты как владимиро-суздальского (пятиглавие, аркатурный пояс, перспективные порталы), так и новгородского зодчества (парадная южная стена, сдержанность в убранстве стен). Главный собор единого государства отражал это единство и в своем облике. Поражал собор и внутри свободным пространством, высокими стройными сводами, покоящимися на круглых колоннах. Восхищенный собором, русский летописец того времени писал: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостию, и звонкостью, и пространством».
Успенский собор был задуман как составная часть перестраивающегося кремлевского ансамбля. В 1484—1489 гг. в юго-западной части площади возводится изысканный трехглавый Благовещенский придворный собор, соединенный с дворцовым комплексом, в состав которого входил и построенный Марко Руффо и Пьетро Солярио приемный зал — Грановитая палата. С другой стороны дворцовую площадь должно было замыкать новое здание великокняжеской усыпальницы — Архангельский собор, построенный позже, в 1505—1509 гг.
Как и архитектура, русская живопись во второй половине XIII—XV в. прошла славный путь. Первым иконам, дошедшим до нас от времени после монгольского нашествия, свойственны суровость, сумрачность и напряженность. Глубокая скорбь читается в глазах Богоматери Свенской (1288 г.) или Толгской (известно три варианта). Преобладают в красочной гамме темно-вишневые, коричневые, темно-зеленые тона. Заметна и некоторая утрата высокого иконописного мастерства (искажение пропорций, сбитость рисунка). Но в то же время в живопись все более проникают народные вкусы, тяготеющие к орнаментальности и плоскостности формы. Особенно заметны эти черты в новгородской живописи, прежде всего в житийных иконах, в частности в изображениях Георгия Победоносца с их наивной повествовательностью. На грани XIV—XV. вв. складывается идеальная форма новгородских икон с их пламенной киноварью и другими звучными красками. Точно и свободно расположены персонажи в композициях. Светлое и какое-то удивительно свободное начало руководит их действиями. Таковы «Флор и Лавр» со столь близкими новгородскому сердцу конями и их пастухами или просветленно и открыто изображенная радостная сцена на иконе «Рождество Христово».
