Паштет

 — Теперь гляди сюда! Видел, как я пальцы держал?

 — Как на аркебузе!

 — Не совсем так. Тетива мощно летит после спуска по направляющим. Если ты там свои пальцы выставил — так врежет самым больным образом, а выстрел ты испортишь. Вон, гляди твои приятели заусмехались и запереглядывались! Явно сами по пальцам получали не раз, а? Так говорю?

 — Ага! — с улыбкой признался за всех Тимоха.

 — Вот! — многозначительно поднял указательный палец старший канонир — и это на малом охотничьем арбалете, а на боевом или тем более, храни нас богоматерь Гамбургская, на крепостном, тяжелом — пальцы вообще оторвать может напрочь, видали мы такое! Хорошо, если просто сломает!

 Хассе глянул на компаньона и 'Два слова' подтверждающе кивнул. Видно было, что говорят наемники о хорошо им знакомом деле.

 Нежило как-то приуныл. Сложная наука получалась!

 Наемники понимающе переглянулись.

 — Ну что, малой, уже расхотелось быть арбалетчиком? — подначил слугу Хассе. Но не зло прозвучало, а скорее — именно подначивающе. Слабо тебе, дескать, молокососу с взрослыми вещами дело иметь?

 — Нет, еще пуще охота пан старший канонир! — решительно встряхнулся Нежило.

 — Это хорошо! Значит запомнил все, что я сказал?

 — Накрепко запомнил!

 — Ну гляди. Я ведь потом спрошу. Теперь о том, чем арбалет хуже лука. Стрелять из него получается медленнее. Вдвое медленнее! Опытный лучник делает 10 выстрелов, а арбалетчик успевает ответить лишь 4 за то же время. Для заряжания нужны специальные приспособы — козья нога, ворот, хотя бы крюк на поясе. Арбалет тяжелее, стоит дороже, носить его неудобнее и сложнее он в полевом ремонте из-за замысловатого по сравнению с луком механизма.

 — А чем тогда он хорош?

 Хассе глянул на Шелленберга, потом на Пауля. Улыбнулся и профессорским тоном продолжил: — Теперь о том, чем арбалет лучше лука. Он превосходит в точности, мощности и простоте обучения. Из него легче целиться, так как тетиву не нужно удерживать силой рук все это время. Можно стрелять с упора, что еще точнее. Оружие дольше может находиться во взведенном состоянии, что удобно весьма бывает. Видишь, что будет драка — заранее взвел. Когда надо — только болт вложил — и понеслась душа в рай! Только тут помнить надо всегда очень важное: стрельба из арбалета без болта называется 'холостой выстрел'. Так делать ни в коем случае нельзя никогда! Это очень плохая идея. Мощь накапливается, когда тетива оттягивается назад. Стрельба без болта означает, что накопленную мощь некуда потратить, поэтому при отпускании тетивы без заряда, она перенаправляется обратно на арбалет. И бьет по нему со всей своей силой!

 — Со всей дури! — подтвердил и Шелленберг.

 — И что тогда? — немного испуганно спросил литвин, а мальчишки стали переглядываться.

 — Это приведет к тому, что или тетива порвется, или плечи треснут или отколются куски от них, а то и сам арбалет может распасться на части. 'Холостой выстрел' для арбалета — самое опасное и поганое. Никогда не делать так! Понял?

 — Понял!

 — Так вот, заряжать боевой арбалет не так, чтоб просто. Взвести тетиву надо будет уже не руками, а специальным устройством. С этим, охотничьим — проще. Но руки все равно нужны сильные! Хоть и не настолько как у лучника. Я тебе уже показывал, как заряжать. А теперь — как целиться и не мазать — сказал старший канонир.

 Он отошёл на несколько шагов, поставил стоймя колоду, не без усилия выдернув из нее болт. Отступил, прикинул расстояние шагами.

 — Двадцать шагов. Для начала — в самый раз. Смотри, — он перезарядил арбалет теперь уже быстро, без лишних движений, словно играючи. Передал его мальчишке, стал сам чуть позади и сбоку.

 — Ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Приклад к плечу — не в ключицу упирай, а сюда, да, вот сюда. Так отдача не выбьет руку.

 Нежило повторил, встал как учили. Пальцы дрожали, но он сжал ложу плотнее.

 — Пальцы не торчат? Болт лежит ровно? А чего дышишь, как загнанный заяц?

 — Волнуюсь, пан Хассе!

 — Это зря. Гляди как арбалет ходуном ходит! Дыши ровнее, спокойнее. Плечи лука, ну вся дуга у тебя перекосилась, один конец ниже, другой выше, а держать надо ровно! И смотри — куда болт направлен. Вот представь себе прямую линию и подводи ее на колоду. Будешь готов — стреляй!

 Некоторое время Нежило сопел, борясь с непокорным девайсом, потом тетива тренькнула. Увы, болт воткнулся в стенку сарая. Рядом с колодой — но не в нее.

 — Я ж тебе толковал — держи дугу ровнее!

 — Но как это? — мало не взмолился мальчишка.

 — Миска с водой — молвил 'Два слова'

 — Ну или мушкетная пуля — с ходу понял его мысль старший канонир. Нежило только головой завертел гялядя то на одного, то на другого. Еще больше удивился, когда ему велели принести любую миску с водой, а Тимоху, который тоже в непонятии стоял — послали притащить ровную дощечку на манер деревянной русской черепицы — дранки, к примеру.

 Вернулись оба быстро. И наемники показали, что есть два способа обучения новичков — как держать ровно машину смерти. Чтоб стреляла точно, не заваливаясь вбок. А именно установить на направляющей арбалета мису с водой — и чтоб уровень до краев держать одинаковый, вода покажет, куда заваливает стрелок свое оружие. Либо — что дороже, но меньше вредно для арбалета, который мочить все же зря не стоит — так же сверху на арбалет ровно уложить дощечку, на нее круглую пулю и держать, чтоб свинцовый шарик лежал по центру, никуда не скатываясь.

 — Сегодня приучись, чтоб не заваливалась дуга. Завтра постреляем, будешь учиться прицелу верному. А с твоим хозяином разговор будет, так что валяйте тут, а мы пойдем.

 Впрочем, разговор был недолгим — озадачил Пауля его начальник по пушкарскому делу сходить к Арслану и взять у татар тот самый дважды трофейный самострел. Что Паштет не прекословя и выполнил. Десятник ожидаемо не стал торговаться, а пулялку отдал — благо пытаясь из нее стрелять, ухитрились татары по неопытности своей сломать болт, который был единственным.

 Павел не стал наживаться на чужой доброте и скостил с долга десятника целый рубль. Правда ни тот, ни другой толком не знали цену этой деревяхе, но отношение татарина к арбалету было презрительным — стреляет слабо и криво, потому толку — ну разве что и впрямь в лесу в виде ловушки охотничьей повесить. На зайца, потому как крупную добычу эта ерунда не пришибет. Дрянь несуразная, то ли дело — нормальный человеческий лук!

 Обратно к дремавшему на завалинке Хассе вернулся фон Шпицберген в расстроенных чувствах. Даже по сравнению с тем арбалетом, что у мальцов сейчас был в руках — этот, хоть и был больше, но явно при том дешевле — и лук на нем не железный, а какой-то странно слоеный и украшений никаких, размером вроде и больше — а подергал тетиву — натяг и впрямь слабенький. Зачем ходил — непонятно.

 О чем старшему канониру Хассе и сказал сразу, без экивоков. Тот неожиданно расхохотался и ответил:

 — О, этот куда дороже, что у твоего слуги! Лук тут сложносоставленный и потому бьет мощнее! Этим арбалетом уже можно человека свалить. Дорого стоит такой арбалет! А что не украшен — то воину не надо вовсе, все эти узоры.

 -А татары сказали, что плохо бьет, слабый он! — молвил сущую правду Павел.

 Немец иронично подмигнул.

 -Твои тартары — лучники дельные, а арбалеты не их оружие, в нем они ни уха ни рыла. Ничего не замечаешь?

  -Так лук на арбалет установлен задом наперед! Видно те упокоенные в лесу ублюдки нашли его в разобранном состоянии, вот и сваляли такую ересь по скудоумию своему. Задом наперед лук примотав! Гляди — выемки для тетивы — где? С внутренней стороны! Это нам переделывать надо — и будет свирепая машинка у нас в хозяйстве. Очень не лишняя в дальнем походе — многозначительно сказал наемник. -И говоришь куда дороже? У местного самострела сам же видел — лук железный! А железо — оно — ну лучше дерева! — уперся Паша. -Не везде и не всегда. Тут действительно сложно собранная дуга, причем в нормальном состоянии она должна выгибаться вперед. Это дорогое, очень качественное охотничье оружие, хоть и без лишнего украшательства. Причем вот этот арбалет определенно натягивался "козьей ногой", и мог использоваться всадником — характерно длинное ложе и спусковой рычаг. Точно для конника! С учетом этого мог использоваться и как военное оружие — но кавалеристом. Стоит такой втрое дороже арбалета со стальной дугой. А у местных железо еще и поотпущено от времени, ослабло оно — уверенно заявил немец. — Еще и козья нога? Это что? Я думал крюк на поясе для зарядки нужен! — озадаченно почесал затылок попаданец. — Просто по длине прикинь. С крюком на поясе тебе бы очень длинные руки понадобились бы. Придется тебе к тартарам опять идти — кто-то приныкал эту штуковину, а она необходима. Должна была у упокоенных в их добре быть... Пауль не слишком преуспел в понимании того, как выглядит эта самая железяка. 'С одного конца — один конец — с другого — два конца с крюками и посередине шарнир! Чтобы сидя натянуть!' Утешил себя тем, что если он не понял — то татары не поняли тем более. И не ошибся — когда говорил опять с десятником, то Арслан твердо заявил — не было никаких причандалов к деревянному самострелу. В этом он был уверен. А идти к нему Паше не пришлось — парень сам чуть не бегом прибежал — причем вид имел встревоженный. И явно был зол на одного из своих семейных-подчиненных. Потому как тот, самый молодой и горячий по неразумию своему утаил от начальства колдовскую вещь — что была у старого людолова в его сумке. На всякий случай велел Арслан ее выкинуть там же на поляне, потому что был тот седобородый мерзавец явным колдуном и проклятиями сыпал до самой своей смерти яростно и зло — благо было у него много времени , так как из всех схваченных в лесу крымчаков он умер последним. Седобородый негодяй сначала нагляделся, как его юные родичи в муках помирают один за другим и гибнет его род невосстановимо, а уж только потом старого колдуна прикончили, не спеша и с расстановкой. Выполнив все, что ему обещали — и уезжали с поляны поотрубав всем пленным головы, чтобы вместе с кровью вылилось в землю их возможное посмертие и души мертвых обессилели и покрылись вечным позором. Взялся тогда на поляне раненый старик издеваться над Арсланом, поминая ему самое невыносимое — как отцова голова и сейчас еще на колу напялена. Думал, колдун поганый, что выбесит молодого и горячего воина и получат людоловы быструю и потому легкую смерть — ан ошибся, умел уже десятник бурное бешенство свое переводить в ледяную и расчетливую ненависть. И дорого ехидные шуточки раненого старика обошлись всем этим самозванцам. Правда сейчас Арслан не без оснований полагал, что может ему и лекарь и местный хозяин земли и леса выговор устроить, потому как красивая полянка была теперь украшена насаженными на палки и сучья головами дезертиров, а это мало кому понравится из местных жителей, да и незахороненные мертвецы, да еще убитые в муках и опозоренные после смерти — зло в чистом виде и вред могут принести немалый, но уж тут ничего с собой поделать татарин не мог — выхода иного по отношению к самозванцам бесстыжим он не видел. Месть должна была быть лютой, а то его родом начнут нагло называться всякие проходимцы, почуявшие безнаказанность. Что совершенно недопустимо! И вот — пожалуйста — оказалось, что один из его людей позарился на ценную стальную вещицу и не подумав — нарушил прямой приказ, взяв явно колдовской прибамбас неясного по силе вреда себе. Чем это могло закончиться — Арслан и подумать боялся. Подцепил странную хрень деревянной палкой подлиннее и поспешно притащил на обеззараживание и обезвреживание лекарю, в чью силу уже верил. А Павел, выслушав взволнованную речь и разглядев болтающуюся на конце мало не оглобли железяку, определенно пришел к выводу — именно эта затейливая штукендрачина и есть та самая приблуда для взведения арбалета! Потому что выглядит нелепо и странно, и сроду он такого не видал, но — с одного конца — один конец, с другого — два конца с крюками и посередине шарнир. Тут полное соответствие. Спешить, впрочем, не стал. Уже убедился, что тут в этом времени уважают неторопливых, рассудительных. А думать было о чем. Можно весело рассмеяться над суеверием парня, который откровенно боялся этой вещи, угрюмо болтающейся на конце длинной палки. Скостить ему еще рубль долга и пообещав полную безопасность — не колдовская это штука потому как, зря ты убоялся, десятник. Но тут получится, что Арслан, хоть и командир — а глупее своего самого неумного подчиненного. Причем не просто глупее — еще и трусливее, потому как напугался совершенно безобидной вещи. Даже приказал ее выкинуть! Хотя она дорогущая! Такое бьет по авторитету сильно, особенно у молодых и неопытных еще подчиненных. Потому уже ставший мудрым фон Шпицберген серьезно и внимательно осмотрел с безопасного расстояния висящую в воздухе железяку. Не спеша своим джедайским тоном молвил: — Вижу я на ней зло. Старательно вешали и вили вокруг. Но глуп был крымский колдун! — В чем зло? Почему глуп? — взволнованно выпалил Арслан и тут же устыдился своей мальчишечьей горячности и поспешности. Не к лицу воину себя так вести! Пристыженно покраснел и быстро обшарил взглядом пространство, нет ли свидетелей его оплошности? Никого рядом, к счастью, не оказалось, облегченно вздохнул, приосанился. Пауль, как и положено знатоку тайных ковов весомо, негромко объяснил: — Зло в проклятиях обладателю. А глуп потому как... как бы тебе объяснить... Сталь и железо — они для волшебства не вполне годны. Вот видал как капля воды на лезвии ножа держится? Не впитывается она. Но если долго пролежит — то заржавеет лезвие. С проклятиями то же самое. Свежие они совсем и потому снять их куда проще! К тому же — работа это немчинских кузнецов, у них свое колдовство и отталкивает оно крымские ковы — разные они совсем, потому не сочетаются — ну вот как конь с коровой! Понимаешь? Судя по ожившему и повеселевшему десятнику — он точно все понял. А Павел щегольнул умным словом: — Экспозиция была мала. Потому снять вред не так сложно. И раз оружие немецкое — мы с моими камарадами над ним сами поколдуем. Но кое в чем и твой малый прав — вещь эта железная и потому денег стоит. Потому с твоего долга еще рубль списываю, чтоб не в досаду тебе было. Татарин посмотрел удивленно. Определенно не ожидал такую выгоду получить. И попаданец подумал, что вот тут погорячился и купил проклятый предмет дороговато. Но что сделано — то сделано. Потому отправился к Хассе. Тот одобрительно кивнул — она самая это, 'козья нога'! — И что дальше? — спросил его Пауль. — Разберем, соберем как надо и опробуем. А ты скажи тартарину, чтоб наконечник болта нашел и вернул. Тут с этим небогато. И по образцу надо будет заказать еще, если по дороге толковый кузнец попадется и время будет. — Я Арслану два рубля долга скостил за этот арбалет и приспособу — не продешевил ли? Старший канонир внимательно оглядел то, что держал в руках. Прикинул что-то в уме, потом ответил: — Да, пожалуй — честно купил. Если и переплатил — то ненамного. Тут ведь в Тартарии железо дорого, тоже считать надо. А если навскидку — то арбалет в стоимости своей впору идет с кольчугой, так что такой пару рублей стоит. А точнее можно будет сказать после переборки — как выстрелит, так и увидим. Наконечник от болта забери — он нам понадобится завтра. — Так быстро справитесь? — удивился Пауль. — Опытность главенствует! — важно произнес неслышно подошедший 'Два слова'. — А что по цене скажешь? — поинтересовался у камарада старший канонир. — Сейчас? — Ага. — Алтына не стоит — уверенно сказал Шелленберг. — А завтра? — подначил Хассе. — Три-четыре рубля! — уверенно заявил ' Два слова'. — Ого! А что там детишки? Учатся? — А то! — Ну что ж. Мы вот подумали со старшим канониром — если на время похода тебе на время дать для защиты трофейную кольчугу с каскеткой— будешь носить? — спросил Паша. — Отчего же нет? — снисходительно пожал плечами наемник. — Ну на нет и суда нет! — вздохнул грустно Пауль. — Стой! Буду! — поспешил молчун остановить камарада. Посмеялись втроем. Тут же и примеряли. Чуточку она была мала все же и Шелленбергу, но по летнему времени — вполне годилась. Шлем на его башке татарский выглядел диковато, но сам молчун отозвался одобрительно: — Шее спокойно. А потом тщательно оглядев себя в новом прикиде — строго заметил: — Тут ржавчина! Поковырял ногтем стальную пластинку с пятнышками, Паштету в глаза не кинувшимися, и облегченно усмехнулся: — А, кровянка! Попаданец всерьез удивился тому, что солдаперу кровища на броне куда как симпатичнее, чем ржавинка. Вроде ж под кровью тоже железо ржавеет? Поди, пойми этого вояку! А придирчивый, совершенно как прапорщик! Но при том свой колет игроку Гриммельсбахеру в такой же ленд-лиз давать суровый Шелленберг отказался категорически, что с точки зрения Павла было не по-товарищески, как-то скупердяйски. Когда молчун — так и не сняв новую броню — вернулся жучить мальчишек, Паша сказал старшему канониру сочувственно: — Один ты, старина, остался без доспеха! — Ну буду надеяться, что ты, со свойственной тебе прытью, разживешься еще чем-нибудь дельным и уж будь любезен — выбирай под выстрел кого потолще, а то все хворобу какую-то обретаешь! Ты пока за наконечником сходи — понадобится уже завтра — пробурчал старший канонир. При этом его пальцы уже ловко распутывали узлы веревок, пристегнувших лук к ложу. Конечно, это не то, что автомат Калашникова разбирать — но видно было — Хассе вопрос понимает и исполняет то, что хорошо умеет. Делать тут Павлу было нечего, и он как тот дворник из мультфильма — в третий раз отправился за елкой — ну, точнее за наконечником сломанного болта. Получил его без разговоров и уже ничего не скащивая с долга — хорошенького понемножку — отдал ржавоватую, но острую железяку своему камараду, который увлеченно разбирал боевую стрелядлу и, вздохнув радостно и облегченно, отправился домой — к своей женщине. Надо же — всего ничего времени прошло, а ведь ощущение четкое — и дом тут его и женщина. И до чего же это приятно! Шел и улыбался. И мысли всякие полезные в голову одна за одной приходили. Но как открыл дверь и вошел в жилище и увидел Лёну, которая увлеченно возилась по хозяйству, а обернувшись и увидев его расцвела улыбкой радостной — все умные мысли из головы улетучились. Запер торопливо дверь, схватил красавицу в охапку, расцеловал и думать забыл о полезном и разумном... А от того, как она пылко ответила на поцелуи — совсем голову потерял. И даже не понял — как на короткой дороге до полатей оказался без одежды, про красотку же и не удивился — знал уже, как она моментом из своих мешков выскальзывает! И от задыхающегося ее воркования на ушко, вроде как протестующего, но при том с такими интонациями воодушевляющими и тем более обеспамятел! И сколько времени прошло — не ведомо было, когда наконец они перестали быть единым целым и опять стали самими собой. Паша на этот раз уже не вырубился в провальный сон, удержался, гладя лапищами уютно устроившуюся рядом женщину по спинке и закинутому на него бедру и пытался вспомнить — что такого умного ему в голову пришло — пока за ручку двери не взялся. И ничего не получалось. То, что оно было умным — помнил, а вот что именно — словно у порога за дверью высыпалось... Не, так-то он понимал, почему такое происходит, как никак с компами был связан и аналогии видел... Мозг — это ведь тоже компьютер, только очень мощный и созданный на более продвинутых технологиях. Но общего у мозга и поделия из железа очень много. Особенно в принципе действия. Вот в компе перегрузишь оперативную память — и пошли задержки и сбои. И с мозгом ровно то же. Например, многие не делают записей — дескать память у меня хорошая. Я все нужное помню! И старательно помнят, а мозг получается завален ненужной информацией, которую легко было бы выгрузить из оперативки в записную книжку или ежедневник. Задач у современного человека куда больше, чем предполагалось при его создании изначально и потому у нас нынче оперативка постоянно перегружена. Сделать то и это, позвонить тому и той, сходить туда и сюда и все это в разносе по времени и месту. Мозг же все эти задачи считает первоочередными и про них помнит старательно — оперативка забита ненужной информацией. А с таким перегрузом мозг дает сбой — как буриданов осел не знал какую охапку травы есть первой, правую, или левую — так и мозг не поймет — что делать из сотни поставленных задач? Осел к слову сказать сдох от голода, а мозгу каково приходится? В итоге вроде как лень у человека и прокрастинация, а на деле — ступор перед лавиной проблем. И все восприняты мозгом как первоочередные! Это в записной книжке можно взять и все эти нужные задачи поделить на три части — что можно сделать быстро сейчас, что после, а что и вовсе не делать! А мозг так не умеет. Древний компьютер! Зашел в комнату — происходит в мозгу как в игре загрузка новой локации. И тут некоторые недавние сейвы гикаются — неясно, зачем пришел-то! Вернулся обратно — новая загрузка локации — о, вспомнил! Но отрываться от нежной красотки и тащиться собирать просыпанные за порогом мысли Паше не хотелось вовсе. Лежал и блаженствовал. Вроде такое состояние называется нирваной и для того, чтобы в него прийти всякие восточные монахи учатся годами и долгими тренировками — а тут куда все проще. Нужна любящая женщина и никаких тебе азиатских ухищрений... Хотя, чтоб такую найти — любящую-то — вона куда пришлось забираться, аж в Средневековье... И все-таки сморило... И когда уже в сумерках в дверь стал скрестись Нежило — за порогом никаких умных мыслей не нашлось. Хотя и посмотрел внимательно, дверь слуге отворив. На улице уже сильно похолодало, август как-никак. Пустил быстро мальчугана в дом, порадовавшись его сияющей восторгом рожице. К себе литвин прижимал нежно арбалет — пожалуй с тем же чувством, что и Хозяййн вдовушку совсем недавно. — Ну как, научили тебя? — спросил слугу. — Ох, да! Все руки отмотал, но теперь поняу, как стрелять! — ответил тот. — То замечательно! Если и завтра сообразишь это показать наглядно — получишь настоящий, боевой арбалет в дорогу! Слуга аж столбом встал! — Самый настоящий? — переспросил недоверчиво. — Самый — самый! Иди дрыхни, утро вечера мудренее! — заявил весело Пауль и почувствовал себя этаким сказочным персонажем. Впору нести всякое на манер 'Ой ты гой еси, добрый молодец'. Еще улыбаясь, залез на полати — навстречу жарким объятьям. Успел подумать — а и впрямь сказка это — ну потом уже не до того стало, словно бес вселился в него, да и вдовушка вторым бесом отвечала. А утром юная женщинка словно запорхала, как только рассвело. Откуда в ней столько задора, удивлялся спросонья Паштет. И даже побурчал немного, но тут и литвин чертов загремел чем-то и спать стало совсем неуютно. Пришлось вставать, так, ворча про себя разное неудовольственное — помылся, почистил зубы — а уже и завтрак! И стол накрыт и Кузнечиха стоит с довольным видом, похвалы ждет. Так вчетвером и откушали — котейка тоже рядом со столом молоко лакала из глиняной чепрашки. Литвин лопал как-то непривычно поспешно, обычно он старался вести себя степенно — как Хозяййн, а тут смолотил кашу и сказав что-то скороговоркой: 'ДваслвавлелраноприйтиарбалетувчитьможноХзяййн?', еле дождавшись удивленного кивка Паши сорвался с места, как по сигналу боевой тревоги. Только и сообразил, что учеба с утра у слуги и тот аж из штанов выпрыгивая побежал внимать мудрости молчаливого наемника. А и самому, пожалуй, стоит сходить, да посмотреть. Глядишь какие-то тайные знания получишь, которые неведомы поздним реконструкторам! Благо в этом жестоком и кровавом времени убедился он в том, что сильно отличается реконструктор от вояки, привыкшего пускать кровь. Так-то понятно — цели у них совсем разные, потому и стиль боя иной — потому и особенно любопытно стало. ПРОДОЛЖЕНИЕ Увы, спокойно пройти на полигонные учения Паштету не дал сидевший неподалеку от дома мужик. Странноватый, тощий, держащийся так, словно он из обедневших дворян и понимает, что нищий — вид у него бы соответственный, но с гонором еще не окончательно помершим. Одет в обноски несуразные, но держится прямо, голову держит гордо. И он сразу же Паулю категорически не понравился! Особенно когда встал на ноги и направился прямиком к попаданцу. Оказалось — не зря! — Немчин, пошто ты мою животину украл? — угрюмо спросил незнакомец. — И ты здрав будь, добрый человек! — с намеком заявил Паштет, судорожно перебирая в уме — у кого он последнее время крал скотину. И что-то то ли в памяти пробелы, то ли обвинение неуместное — никаких грехов за собой не упомнил. Посопел носом. Открыл рот. Вступил в разговор. — И какую скотину? — стал вносить ясность в происходящее Павел. — Кота маво мышеядного Мурзика! Паша чуть не заржал от нелепости происходящего. Потом одумался — как кошатник — кошатника он этого мужика теперь вполне понимал. И да — ведь Лёна в этой деревне чужачка, а кошку принесла в дом — явно чью-то. Видно, про это кису речь и идет! — У меня скота — один кот! А ты и его забрал! Не по уряду это! Верни кота! — почуяв слабину уже напористо продолжил странный мужик. — Тебя как зовут, человече? — протокольным голосом спросил фон Шпицберген. Ситуация ему не нравилась чем дальше, тем больше. А еще и в памяти услужливо стало всплывать всякое, рваными кусками, что котейки стоили безумных денег в Средние века (а он как раз в них) и еще споры в инете давние, какая-то бумага с наказаниями за кражу скота, где все штрафы оценивалось в гривнах — то есть слитках серебра и кунах — шкурках куниц. И вроде гривна была равна не то 25, не то 50 кунам, а сколько это получалось в копейках — почему-то в той древней рукописи не указывалось. Но запомнилось, что кошка по той бумаге выходила дороже быка и тягловой лошади. Во всяком случае — как-то оно выходило некузяво! — Мефодий имя мое, сын Щучий! — А, Щучий сын, слыхал по тебя, да — сказал Пауль. Отчего то мужик взбеленился. Глянул дурным глазом и крайне неприятным голосом сказал: — Ты, немчин, меня не хули, как зовут — так и называй! Паштет, у которого в голове прокручивался тот самый спор о кошачьих ценниках, только поморщился. Черт их тутошних разберет — какого им рожна надо? Ну, переставил слова местами — чего беситься-то? Но вот не хотелось кота отдавать этому тощему неудачнику. Оно конечно — после полного разорения зиму пережить — и то успех, тут и коту рад будешь, но в конце концов мог бы мужик и не считать дворян праведниками честнейшими и мотаться с места на место — расчет ведь должен быть очень точным. Однако что-то не тянуло сочувствовать этому горемыке. В то же время и послать его ко всем чертям — тоже не с руки. Кузнечихе здесь жить, а красного петуха под кровлю каждую ночь ждать — мало радости. — Назови цену, куплю я твоего кота! — сказал, не подумав Пауль. Попутно внутренне похолодел, потому как понял тотчас — заломит мужик цену велию. — О пяти рублей мой мышелов стоит! — тут же выдал Щучий сын. — Эко ты несуразицу молвил! — оторопел попаданец. — Котик мой Мурзик в такую цену стоит! — твердо заявил тощий. — Я подумаю, еще увидимся, сейчас дела у меня — свернул торг Паштет и пошел к месту обучения арбалетному ремеслу. Настрой, правда получился теперь совсем иной, чем только что был. Ну вот почему у него такое попаданство идиотское, а? По всем канонам ему бы уже командовать и Иваном Грозным и Девлет Гиреем, да уж заодно и поляками со шведами, а он тут кота покупает. И цена несуразная вроде как. И даже не в мешке! Конь боевой ведь столько стоит! Черт его знает, этого полосатого — а вдруг и впрямь тут коты постольку стоят? То, что за скот они сейчас идут — то в памяти опытного кошатника имелось — помнил он спор в инете на тему этого средневекового манускрипта — причем именно этого времени был, при Иване Террибле — но тогда же в споре умные люди (Эх, что ему стоило бы почитать побольше по 16 веку!), так вот умные люди внятно отметили — что сам текст куда как более ранешний, это еще целиком из 'Русской правды' взято, а коты туда вписаны позже — потому как сама та 'Русская правда' была писана еще в докошачий период нашей истории. И потому то ли текст шуточный, то ли обманный, то ли писавший был страстным котоводом — но куны уже при Терране в ходу как денежная единица — не ходили. Да и гривны были заменены уже внятно чеканенными денежками. Опять же источниковедение говорило — единичный документ не факт, что достоверен, нужна перекрестная проверка, а ни в одной бумаге больше — судебные то документы частью сохранились — не было о штрафе за уведенного со двора кота. Между тем кошки и коты там упоминались — например в тяжбе между монастырем и боярином, который крестьян монастырских из пары деревень выгнал, своими заменив и землю занял. Списки отнятого и остались в архиве — в том, что сохранилось, было помянуто двое кошководов — у одного две котейки отняли, а у другого аж семерых! Тут Паша задумался, вроде как другая была цифра — три и пять кошаков... Ладно, не в том вопрос. Упоминались котофеи, как домашний скот. Это — точно. Правда шли мурлыки после лошадок и коров — перед курицами. Или даже за ними? И стоимость их не указывалась! Да и лошадки крестьянские — никак не кони боевые, цены куда ниже. Вот же щукин сын, аж затылок заломило! Расскажешь такое если в своем времени — так тот же Хорь потом со свету шуточками сживет! Он же собачник заядлый и потому котов не шибко жалует... Пока думал — ноги уже сами привели туда, где обучение шло — странно, детских голосов не слышно, а если там пацанва — то уж точно гомонить должны! Мда, сильно он в кнехтах ошибся — дисциплину эти прохвосты умели быстро построить. Как раз, когда подошел — стрелял с арбалета Нежило. Щелкнула тетива, тут же стук — в стоящий метрах в 10 чурбан болт воткнулся. Причем отметил Пауль и хворостину в руках Хассе и то, что при стрельбе все присутствующие — пять мальчишек и двое зольдат — стояли четко за стрелком. Да, понимают технику безопасности! — О, наконец-то! — приветствовал камарада 'Два слова'. Хассе тоже глянул, кивнул щетинистой свой башкой. — Как успехи? — спросил Паштет. — Толковые мальчики — отозвался Шелленберг. И похвала была определенно весома. И говорит достаточно чисто по-русски, хоть и с акцентом. У мальчишек носы чуточку задрались, румянец на щеках и глаза заблестели. Хоть и немчин — а складно с самострелом обращается и советы были толковые — и вроде даже стрела стала лететь точнее и сильнее, как он с Тимохиным оружием повозился. — А теперь погляди, что с твоей покупкой стало! — интригующе заявил старший канонир. И вынул из мешка вчерашний татарский трофей. Честно говоря — Павел сильно удивился. И даже расстроился. Вот ей — ей вчера арбалет выглядел куда как более арбалетным, что ли... А сегодня — как раз вывернули дугу наоборот. Странно выглядит! О чем не медля и сказал! Немцы переглянулись весело, ухмыльнулись одновременно. Фон Шпицберген почувствовал себя неловко, явно что-то сморозил глупое. Впрочем, оно как бы чуть ли не привычное состояние в этом чертовом времени. За что ни схватись! Но тут -то все понятно — рога лука совсем не как положено торчат наружу! — Нет, Пауль, как раз все собрано, как и положено изначально! — Но он же наизнанку! — вырвалось у Паштета. Жалобно как-то получилось. Камарады опять иронично переглянулись. — Герр Шелленберг — делай! — Айн-цвай! — отозвался 'Два слова' и посерьезнев лицом деловито зацепил тетиву той самой 'колдовской Козьей ногой'. Щелкнуло негромко и рычаг сработал как должно — тетива натянулась и вроде как и без особого усилия. Впрочем, руки у зольдата были как клешни — сильные, тут Паштет был в курсе. Странно — сейчас взведенный самострел выглядел как положено — классически. Видать обратная вывернутость дуги была для усиления мощи сделана. 'Два слова' достал откуда-то из своих одежд свежевыструганный болт — странно смотрелось чистое белое дерево вкупе со старым ржавоватым наконечником. Шелленберг заметил удивление камарада и буркнул непонятное: — Нету строгального станка! Да и сам этот снаряд выглядел странновато — не ровный, как те же стрелы — а определенно на конус древко шло. Щелкнуло довольно громко — и тотчас стук попавшей в цель самоделки. Немного не понял Паша — стрельнул его сослуживец не в трухлявый кусок бревна, куда еще вчера дети лупили — а в земляной холмик рядом с чурбаком гнилым. Догадался сам, хорошо спрашивать не стал. Ушел болт весьма глубоко в землю, мощь деревянного самострела впечатлила. Даже и странно — железные рога вроде как должны бы посильнее быть! Но эта деревяха, такая простенькая с виду, неожиданно била точно и сильно. Даже и в доспехе человеку мало б не было, а уж без панцыря — свалила бы точно. Сильный бой! Потому, упарились бы выдергивать болт из деревяхи. Еще бы и поломали, доставая. А он единственный и похоже 'Два слова' долго с ним возился, рукодельничая. И, естественно, загорелось самому попробовать — что это за штуковина, купленная им аж за два рубля! Так-то вроде все понятно — вот упоры для козьей ноги, ставишь, цепляешь тетиву... Ничего вроде сложного! Но пришлось повозиться, хотя камарады встали так, чтоб заслонить Пауля от мальчишек своими спинами. Нет, конечно, если потренироваться — то получится хорошо, но пока Павел не смог бы похвастаться красотой исполнения. И отдача при выстреле удивила — не мушкет, конечно, но толкануло всерьез — да, мощная машина! Ощущаешь силу, с которой она бьет своим болтом! Покосился на Нежило — малец на добрых и регулярных харчах окреп бесспорно, но все же мелковат. Может лучше Гриммельсбахеру дать? Да, нет, продует, зараза. Или Барсуку продать для кого из его стрельцов? Шелапутный игрок — словно его позвали — тут как тут оказался. Весел и беззаботен и в ус не дует, хотя одет очень так сказать скромно. — Что скажешь, дружище, об этом арбалете? — тут же спросил его фон Шпицберген. — Получше пики, похуже мушкета — тут же уверенно отозвался Гриммельсбахер. — Ого! А ты и пикинером был? — удивился Паша. Его все время сбивало с панталыку то, что тут все его знания о прошом как-то причудливо тасовались и да, так-то он вроде и помнил про то, что пикинеры с мушкетерами в одних формациях воевали, но почему-то казалось, что люди с пиками как-то должны быть древнее, ближе ко всем этим греческим фалангам и македонским завоеваниям. — Мне пришлось носить пику, и это казалось мне столь отвратительным, что я предпочел бы оказаться на виселице, нежели воевать таким оружием долгое время. Я же совсем не похож на бревноголового швейцарца, который только рад заполучить полдюжины подобных жердей себе в руки. Мне хватало хлопот и с восемнадцатью футами одной из них. Поэтому я пытался найти достойный способ избавиться от нее — гордо заявил игрок. — И что, скажешь, что с мушкетом жить лучше? — Мушкетер бесспорно — существо бедное и живущее беспокойной жизнью, но по сравнению с несчастным пикинером его можно назвать баловнем судьбы! — Вот даже так! — Конечно! Мушкетер — это солдат! — А пикинер? — подначил с ехидной улыбкой камарада 'Два слова'. — Живой забор с частоколом — засмеялся Хассе. Определенно он тоже к копьеносцам относился свысока. Игрок кивнул, соглашаясь: — Страшно подумать, а уж тем более сказать, что этим бедолагам приходится претерпевать, и никто не поверит в это, если не испытал подобное на себе. Вот почему я считаю, что всякий, кто зарубит пикинера, убивает невинного. — Но они же тоже воюют! И его вполне стоит зарубить! — подначил и Пауль. — Они? Воюют? Они изображают собой изгородь! Воюют все остальные! И зарубивший пикинера ничем не сможет оправдать свой поступок, поскольку, хотя эти тягловые скотинки, как все их называли, и предназначены для того, чтобы защищать свои бригады от атак всадников в открытом поле, в других случаях никому не причиняют вреда, и если кто-то сам наскочит на их длинный вертел, то так ему и надо, слепоглазому дурню. В общем, я повидал в свое время много жестоких битв, но редко был свидетелем того, чтобы пикинер кого-то убил. — Совсем бесполезны? — хмыкнул 'Два слова'. — Нет, какая-никакая польза у них есть. Как от изгороди. Хотя должен признать, что эти деревянные штуковины у московитов выполняли защиту нас куда лучше пикинеров. Вот арбалетчик — тот уже может и принести вред. И, конечно, мушкетер. А уж тем более — пушкарь! — уверенно заявил Гриммельсбахер. — Понятное дело! — хмыкнул странно 'Два слова'. Вроде как иронично — но определенно с сочувствием. Паштет удивился. А Хассе — уже на русском языке прикрикнул на мальчишек, которые забыли про стрельбу и с интересом глядели на весело болтающих воинов. И вроде как мелкий прохвост Нежило что-то им тихонько переводил. Спохватившись, юные арбалетчики мигом прижали уши и вернулись к отработке стрелковых дел. Определенно побаивались мальчуганы строгих наставников. А Пауль спросил негромко — в чем тут соль. И оказалось, что оба приятеля отлично помнили — Гриммельсбахер был командиром орудий борта флагманского корабля каперской флотилии. А это — офицерская должность, весьма уважаемая и почтенная! И хотя сейчас шелапутный игрок уже который раз впал в ничтожество (только на памяти фон Шпицбергена дважды проигрываясь до нитки) — а отзвук былой славы и мастерство при ведении огня в бою не давали ему стать неуважаемым никудышником. Не совсем разумно Паша шепнул, что невелико звание — благо как помнил, кораблей у Роде было всего пять или шесть, да еще и мелких — рассказывал же ему Гириммельсбахер, что один ботик и второй ботик или как там они назывались — пинки и буеры? Или флаеры? Нет, точно не флаеры. И ощутил привычное — опять он ляпнул несуразное. Очень, знаете ли гадостное чувство. Потому как Хассе пожал плечами и спросил громко у грустного игрока: — Сколько у капитана Роде было в эскадре кораблей? — Тридцать три, считая каждый вымпел, что был пушечный и имел капитана! — ответил тот, опять обретая бравый вид. Это сильно удивило попаданца. Что ни говори — это ведь и впрямь эскадра. Хорош был капер Христиан Роде! Определенно хорош! Странная идея пришла в голову — а ведь если привлечь на свою сторону того же Роде — то можно и впрямь попробовать перевернуть историю! Хотя бы в порядке бреда — если не получится ничего тут сделать — сколотить команду и отправиться в ту же Америку! Которая сейчас вотчина испанцев, а англичане только-только туда нос суют. Все эти распиаренные пираты Карибского моря ведь могут и не состояться! Судя по пальбе из кремневых ружей и частоте пистолетов — к тому же не таких громоздких, как только-только начинающие входить в моду рейтарские — все эти красавцы, столь любимые в книгах и фильмах — появятся лет через сто, не меньше. Нет, так-то ясно, что идея как минимум фантастическая — и по всем статьям мало выполнимая, но такого человека хотелось бы получить в компаньоны. Тем более, что, судя по всему слышанному, был этот Роде весьма верным товарищем для своей банды. А это — уже немаловажная характеристика. Что-что, а надежность партнера — в военном деле важная вещь, тут крысятничество дорого обходится. — Скажи — ка, дружище — как же так вышло, что этот бравый малый сколотил такую флотилию — и, как слыхал — попал об прошлый год в тюрьму? Разгромили его? Или как там вышло? Глава 14. Пираты и каперы Восточного озера и Северного моря — Впечатляющий успех одних всегда пугает других, да еще и зависть! — ответил Гриммельсбахер. — Мудро! Очень мудро сказано! — кивнул чуточку насмешливо Хассе. Но тут было даже и не понять — то ли иронизирует, то ли согласен полностью и просто показывает свою независимость. — Так сам посуди — с помощью нашего капитана датский король выбил из морских дел весь данцигский флот, а он у Ганзы был самый мощный. А потом еще и шведам навалял во все бока! А уж когда собрал эскадру целую — так и тем более стал опасным. Вот датский король и решил его укротить. Всем нам на горе. И — вот уверен совершенно, свидетелем мне святой Никодим, что еще вернется эта глупость датской короне сторицей! — Погоди, у купцов свой военный флот был? Тут же Паша в который раз подумал: 'Зря я это сказал!', потому как реакция на его невинный вопрос получилась весьма неудобная. Игрок в удивлении вытаращил глаза и открыл изумленно рот, а остальные двое наемников переглянулись с видом 'Опять камарад Пауль ляпнул нелепое! Точно — с Луны упал!'. — Странно у вас, на Шпицбергене, однако — справился наконец со своим изумлением шалый Гриммельсбахер. — Чего это? — нахмурился Павел, чуя, что опять засветился как праздничная елка в Новый год своим незнанием реалий. — Да не пойму — ты что ли считаешь, что вот ты купец, везешь на очень дорого стоящем кораблике еще более дорогой груз и тебе ничто по дороге не угрожает? — уточнил, подняв бровь, игрок. — Ну типа да... — пробурчал попаданец (и тут же понял, что звучит как-то фальшиво и неубедительно даже для него самого). — Какого типа? — влез 'Два слова'. Гриммельсбахер отмахнулся. — С таким настроем не стоит тебе, камарад, идти в купцы и заниматься торговлей — заметил и Хассе, внимательно глядя на засмущавшегося фон Шпицбергена. — Почему? — Потому что ты о людях думаешь слишком хорошо. Это всегда кончается плохо. Паша шмыгнул носом. Ясно, что уже выставил себя дураком прекраснодушным, а тут — солдаты. Существа жестокие и расчетливые, и больше всего ценящие успех. Да в придачу — из циничной Европы. А в придачу почему-то всплыла в памяти милая детская сказочка 'Огниво', которая удивила маленького Павлика еще в глубоком детстве. Ему тогда уже было все непонятно в этой сказочке. И сильно удивило, что многие его знакомые детишки ничего такого в "Огниво" не увидели. Сказка и сказка. Но Пашка был поражен — солдат, а это в его детском сознании — человек порядочный и честный, заключает контракт с некой старой женщиной, которая названа с чего-то ведьмой. Почему она ведьма — неясно. Наверное потому, что старая и некрасивая. Но она предлагает выполнить отставному бедолаге работу — не шибко и сложную. За весьма большие деньги, что нищеброду жизненно полезно. И честно выполняет свою часть договора — дает солдату всё необходимое для того, чтобы тот выполнил порученное, причем солдат набирает денег гораздо больше, чем мог заработать за всю жизнь. То есть моментально становится богачом. Жизнь — удалась, до того суровая к солдату ветреная Фортуна стоит и улыбается, смущенно поправляя задранные юбки. Непонятно было мальчику Пашке — зачем набивать карманы и ранец медяками — когда точно знаешь, что в соседней комнате — серебро и зачем тратить время на серебро — когда рядом — золото?! Он бы сразу пошел в третью комнату! Задача выполнена — и можно бы разойтись спокойно, но солдат начинает лезть совсем не в свое дело, требует рассказать — зачем бабке именно это огниво — хотя у него ведь свое точно есть, раз он трубочку курит, и вообще — какое его собачье дело? А так как старуха заартачилась — то он без особых сомнений рубит ей голову. Без эмоций — как кочан капусты. И сказочник это определенно одобряет. Убил — как плюнул, как почесался. Походя, как комара прихлопнул. И вовсе не из-за старушачьего упрямства — денег-то в подвале под деревом еще много осталось! Тут причина даже ребенку была ясна. Павлику тогда еще показалось, что расскажи ведьма о возможностях огнива — солдат бы ее тем более убил. Потому ее кончил, чтобы о кладе не знал никто, кроме него. Иначе уж больно он вспыльчивый получается. Видать хотел туда еще не раз залезть, да обломался — код доступа явно требовал участия двоих человек сразу и внизу, и наверху одновременно — потому прохожий солдат старухе был и нужен. Ну, погорячившись, он тайну прохода не узнал. Надо думать — там какой-то рычаг наверху был — за сук нужно было тянуть или камешек нажимать малозаметный. Да и делиться — не в чести у таких горячих парней. А дальше и совсем Павлик удивился — солдат устроил дворцовый переворот, убил законных короля и королеву — буквально скормив их собакам и женился на осиротевшей принцессе, которую такой поворот явно порадовал. После этого мальчуган некоторое время глядел на родителей другими глазами и определенно решил про себя — что он бы ни за что не стал хорошо относиться к тем, кто убил бы папу и маму. В общем не понял малыш — с чего сказка такая про таких тварей бездушных. И вот — нате вам — он среди таких же солдат. Европейского воспитания. Которым бабу убить — раз плюнуть, а если еще ее перед этим назвать ведьмой — так и тем более. Вообще даже уже и геройство. И ничего в будущем не изменится. Такие же умелые солдаты будут убивать с легкостью необычайной женщин и детей, назвав их всех гамузом — бандитами и партизанами. Выжигая селами и деревнями, поголовно. И неважно, кто их приведет — король, император или фюрер. Ничего не меняется. Потому что основа поведения не поменяна. Менталитет. Другого слова не придумаешь. И да — воспитанный и сказками. Детскими сказками, в которых заложена инструкция, корневая матрица. И в русских посыл: 'Добро вознаграждается, а зло наказуется. Потому быть добрым полезно и выгодно в перспективе'. А в западных наоборот: 'Мир зол, потому будь еще злее. И тогда зло вознаграждается!'. И вот — наглядно — опять он прекраснодушным дурнем себя показал. Купец, де, мирная профессия! Это — смотря где. И — смотря когда. Даже покинутое будущее время вспомнить... Не зря же такое присловье в ходу было: — 'Ничего личного, только бизнес', которое произносилось как правило перед добивающими выстрелами. Те же нравы, хоть и сильно позже. А уж нынче-то в Средние века. Или уже это не совсем Средние? Ладно, не важно, как назвать. Ясен день — купец он когда надо — отлично и пиратом поработает... Медаль-то у корысти одна, а просто две стороны у нее. — Суди сам, камарад — на каждом считай купецком судне — и охрана и пушки — ну кто может себе это позволить. А кто не может позволить — того вполне можно догнать и обобрать. Барыш к барышу, знаешь ли, хорошо липнет — весело сказал Гриммельсбахер. — И не накажут? — Обязательно накажут. Если узнают. И потом поймают. А концы в воду — и свидетелей нету. Да и потом — ты же не будешь грабить своих? А чужих — сам Бог велел! Особенно если они еретики. — А каперы? Зачем тогда возня вся эта с бумагами? — удивился Пауль. — Если б только с бумагами! Там и денег отсыпать надо за каперское свидетельство немало, залог дать — важничая, ответил игрок. — Серьезно? — удивился даже 'Два слова'. — А ты как думал? Что наши хваты, что сам Роде, дай ему святая троица здоровья — без залога будут быстро терять благодарность, грести все себе в карман. А должны долю платить, это обязательное условие. И даже у дурацких этих нищих и курсистов это принято... Паша мало что ушами шевелить начал от напряжения мозгов. Переспросил. Игрок, не чинясь растолковал, что так именует французских, голландских прохвостов — как они сами величают. Гёзы — это как раз нищие в переводе, а французов называют так, потому что на их дурацком языке обычный патент на каперство звучит как 'летта де курсе', что человеческими словами означает — 'письмо курса'. Курсисты, курсеры — а сами себя они значит корсарами зовут. Ну всем известно, что у французов язык не тем концом в рот вставлен и язык этот у них идиотский. — Курсоры! — воскликнул Паша, уже успевший соскучиться по экрану компа и курсору на этом экране. Игрок кивнул. Поглядел иронично на тяжело думающего приятеля. Паша тем временем сделал еще одно грустное открытие — вся романтика морских разбойников, давшая прорву романов и фильмов, заставлявшая читателей и зрителей мечтать и вздыхать, все эти белые паруса, черные флаги с черепами, мужественные моряки и одноглазые капитаны, становилась унылой статистической таблицей и бухгалтерской ведомостью. И то, что каперы тоже явно от глагола 'хватать и грабить' пошли — тоже как-то сильно приземлило старые восторженные восприятия. Хваты, курсоры... И еще и гёзы — о которых так увлекательно написал Шарль де Костер в своем 'Уленшпигеле'... Тоже без идеализма — нарушение торговли врагу и продвигание своих товаров... Странно, однако. Вот уж не подумал бы, что тут на Балтике такие страсти творились, словно это Карибы с Тортугой... Спросил об участниках. И опять удивился — Гриммельсбахер весело и увлеченно (а не меняются мужики, что про баб, что про политику — готовы говорить всегда) начал разворачивать широкую панораму пиратства на здешних водах. И ему было что рассказать, тут продыху не было от пиратов и каперов! Сначала правда Пауль чуточку спотыкался на странных названиях типа Восточное озеро и Северное море, но потом сообразил — ну да, по-немецки Балтика называется Остзее, откуда и остзейские бароны — а потом вспомнил карту (не без труда, подзабыл уже — инет разбаловал) — и понял, что тут в этом регионе сплелись интересы всех ведущих держав. И молодого зубастого хищника, который сумел оторваться наконец от Датского королевства и создать свое, Шведское, с одной стороны, и прожженых интриганов уже тогда, англичан. Это не говоря обо всех других. Совершенно не удивился, когда спросил про Британское королевство. Вот ни капельки, когда услышал, что эти пройдохи активно стравливают всех со всеми и старательно ослабляют любого, кто может стать сильнее Альбиона. И естественно в этой сваре варятся и кипят все остальные, у которых свои интересы — и Дания, и Польское королевство, и Ганза, и германские государства, Нидерланды, конечно, как без них и Испания, и Франция. Да все, кто имеет доступ к воде и торговле морской тут старательно отмечаются морским разбоем — как с бумагами от королей, адмиралов и прочих вершителей мировой политики, так и просто, для души. — И английская королева всему голова? — спросил Паша. — Ну почему же. Жадность и корысть для всех людей характерны! У нас в Гамбурге до четверти средств ганзейского общества уходило на обеспечение безопасности торговли! — важно сказал Хассе. Он определенно даже обиделся чуточку за свой город. Игрок снисходительно улыбнулся. Старший канонир вступился за свой город и менторски заметил: — Ты просто не видел наши новые краеры и халки! — Видал, как не видать. Даже взяли призами несколько таких. Роде отлично помнил, где его к смерти приговорили. Жаль не вышло, как с данцигскими — усмехнулся игрок. Хассе надулся и покраснел, но заговорить не успел. — А что там было? — вмешался Пауль, не желая ругани. Он уже чуял, что хоть старший канонир и любит свой Гамбург, но определенно не ужился там почему-то и осталась обида. А такая смесь гремуча и не стоит обострять старое. Гриммельсбахер легко отступился и с удовольствием принялся рассказывать о ловко выполненной авантюре, что придумали два приятеля — комендант Борнхольма и капитан каперов царя Ивана. Несомненно, с благословления и самого датского короля. Целый спектакль разыграли — поссорился дескать Христиан с комендантом и расплевался, даже на люди скандал вылез и уже за оружие схватились воины и моряки с обеих сторон. Но до стрельбы не дошло, обошлись руганью и угрозами. И комендант выставил из гавани все корыта грязного пирата, чтоб ноги их тут не было больше никогда! Все — дружбе конец и вон отсюда, чтоб и духу зловонного не было! И очень успешно эта новость — вкупе с тем, что Роде от датского короля тоже получил полный отлуп — попала в уши ганзейцев. И особо настрадавшиеся от царских мореплавателей данцигцы запросили — а не поможет ли датский король избавиться от этой грозы морей? И комендант острова Борнхольм такие гарантии дал, заверив, что и поможет и гавань Копенгагена к их услугам будет, потому как этот грязный пират уже всем осточертел. И даже предложил очень дельный план совместной ликвидации этого негодяя Роде, намекнув, что согласован он на самом верху. Действительно толковый и грамотный, видно было что с душой разработан и сулит полнейший успех. Не придерешься. Данцигские корабли встают в гавани Копенгагена и туда припрется с очередной добычей виновник торжества. После чего ловушка захлопнется, береговые батареи датчан — свирепая вещь, а с моря корабли короля закроют выход. И единственно останется каперам — сдаться на милость победителей. Обговорили детали — и единственно на чем споткнулись — при обсуждении дележа трофеев, а было по всем статьям у царских каперов много сокровищ уже, долго спорили до хрипоты — какая доля будет ганзейской, а какая — короля. Мало не подрались, споря, но именно благодаря этому спору убыли в Данциг купцы, полностью уверовавшие в то, что наконец-то отольются кошке мышкины слезы! Вот если бы отдали бы большую долю датчане — тогда было бы подозрительно, а так — явно видна кристальная чистота намерений. Флот собрали быстро и в указанный день корабли из Данцига — высоко сидящие в воде, так как шли в расчете на обильную добычу с пустыми трюмами, гордо вошли в гавань столицы Дании. Успели убедиться, что все прошло, как и сговорено — пропустили их беспрепятственно, но только удивились, что как-то многовато вооруженных людей на набережной и фитили зажженые у них, а вот королевские корабли аккуратно выстроились у входа. Став в удобную позицию для пушечных залпов. И тоже дымки фитилей... Тут же и офицер с берега прибыл со строгим вопросом — что это за демарш такой? Ему кинулись напоминать, что вот — совместная операция, как и договаривались! Датчанин страшно этому удивился, убыл обратно и уже от лица коменданта порта заявил, вернувшись, что ничего об этом не известно здесь никому и потому данцигским гостям предлагается сойти на берег до дальнейшего решения вопроса, а позволить пустым и чужим вооруженным суднам со всеми экипажами находиться в гавани комендант столичного порта никак позволить не может. А гонец из порта немедленно отправится по начальству, для решения и уточнения. При этом офицер намекнул очень тонко, что он сам слышал про будущий окорот особо нахальных каперов — но комендант порта, очевидно, не получил приказ вовремя. Так что экипажам стоит сойти на берег вместе с наемниками, оружие оставить на кораблях под своей охраной, а господам капитанам нижайшая просьба почтить коменданта визитом. О да, разумеется, со шпагами, о чем речь! Делать было нечего — и начальники отправились разбираться. Где их и арестовали по приказу датского короля — как союзников врагов короны — шведов. И без выстрела все их корабли были захвачены. Со всеми мушкетами, пушками и припасами. Блестящая операция. Да, комендант Борнхольма оказался вралем, и вся эта ссора с Роде была спектаклем — но получилось очень хорошо, прямо на отлично! Король-то и понятия не имел об этой афере! — Ну разумеется — хмыкнул 'Два слова'. Он ухитрялся и слушать с интересом и внимательно смотреть за мальчишками, покрикивая на них, если они что-то делали не так. Но такое было очень редко, мальцы старались и увлеченно пускали теперь единственный болт из кавалерийского арбалета. Оказалось, что с 'козьей ногой' и вдвоем — они вполне справлялись с зарядкой. Больше всего времени уходило на аккуратное и старательное выкапывание болта из земли — зарывался он глубоко. Но то, что они впервые в жизни лупили из настоящего боевого самострела, да еще и для конного стрелка — полностью перекрывало любые неудобства! Неподдельный восторг и полное счастье! На болтовню взрослых — тем более по-немецки говорящих — внимания они не обращали, хотя Нежило время от времени явно острил свои уши и пытался понять, о чем там идет речь. — А что касается английской королевы — то тут как ни удивительно, а наш камарад Пауль совершенно прав! — неожиданно молвил игрок. — Наконец-то! — ядовито хихикнул 'Два слова'. — Зря смеешься! Был у нас в команде один рыжий пьяница из королевства Ирландия — так его любимая поговорка была: 'Если два соседа дерутся, значит, у одного из них вчера гостил англичанин!' — Там все хороши! Можно подумать — поляки лучше или шведы! — засмеялся Хассе. — Вот не понимаете вы высокого политеса! — снисходительно заявил Гриммельсбахер. — Куда уж нам, сиворылым! — иронично кивнул старший канонир. — Удиви нас! — поддержал и 'Два слова'. Как ни странно — а молчун сейчас был горд собой и потому склонен потрепаться на отвлеченные умные темы. То, как ему удалось наладить трофейный арбалет и сделать вполне убойный болт, что весьма непросто, а также натаскать за короткое время даже сопливых мальчишек придавало веса чувству собственного достоинства. Приятно ощущать себя Мастером. Это греет душу. — Смотрите сами! Англия дружила с Испанией против Франции. И тут неважно кто был королями — тут важен как говорят ученые мужи 'принцип равновесия'. Но внезапно чертовы гишпанцы натащили себе прорву серебра и стали очень богатыми. И — значит куда более сильными чем Англия. А это нестерпимо и опасно для людишек с острова. Как гишпанцев ослабить? Так самое простое — ударить им по торговле, в придачу науськать на них каких-нибудь врагов, чтобы они устроили им грабеж с пожарами. Самим в драку не лезть, но огонек запалить, чтоб разгорелось от души! — Это да, из колоний и с рудников богемских серебро рекой течет в Мадрид! — не без зависти согласился Хассе. — Вот! А попутно на том и барыши можно отличные получить, на чужой войне. Вот скажи, старина, куда гамбургские каперы свозят свою добычу? — Как куда? В Гамбург. Куда еще-то? — удивленно вытаращился старший канонир. — А куда свозили все награбленное голландские 'гёзы'? А французские гугеноты? — Погоди, 'гёзы' — это которые против Папы Римского? — уточнил Пауль. Ему как-то не приходило в голову, что любимая с детства книжка про Тиля Уленшпигеля — как раз об этом самом времени, в котором он сейчас находится! Что герцог Альба и его противник Вильгельм Оранский — современники Ивана Террибля! Этак, не ровен час, и с Уленшпигелем встретишься нос к носу. — Они самые! Им каперские бумаги Оранский штампует потоком, но — заметь — базировались они до этого года на английские порты. И продавали все взятое у гишпанцев — представь себе — опять же англичанам. И корабли с их помощью чинили и снаряжали. И отдыхали на берегу. А это, знаешь ли, впрямую показывает — кто покровитель! — Что изменилось? — уточнил внимательно слушавший Шелленберг. — А они захватили крепость Брилль у гишпанцев. Как раз ранней весной. В этом году. И так уж у них все получилось, что либо фортуна их любит, либо хорошо поработали те, что под плащом кинжал носят. — Почему так считаешь? — заинтересовался и Хассе. Паштет тихо улыбнулся — ну ничего в людях не меняется, 'секреты, тайны и расследования' — всегда интересуют даже и серьезных людей. Вон, как глаза заблестели. — А суди сам. Брилль первоклассная морская крепость. С отличным гарнизоном и вооружена до зубов. Оборудованный порт, удобная гавань. Гишпанцы наконец поняли, кто за чертовыми еретиками стоит, королеву рыжую вынудили отказать гёзам от дома. И она отдала указ, чертова развратная девственница, чтобы гёзы покинули места своего базирования в Дувре! Пшли, дескать вон, прохвосты. Гишпанцам бы впору плясать от радости — ан внезапно оказывается, что эскадра каперов в 25 вымпелов 'совершенно случайно' узнает от земляков, что в крепости осталось всего-ничего солдат. Как на грех в Утрехте волнения и гарнизон Брилле отправился там публику умиротворить. Крепость — пуста от войск. Мэру города тут же посылают парламентера из местных, тот бежит и рассказывает про ужасные силы гёзов прямо на пороге! Два часа дано на подумать и сдаться! Мэр города приходит в ужас, богатеи тут же бегут из города. Потому как зверства еретиков известны. Об обороне и речи не идет, парламентер такие мощные силы расписал, что куда там сопротивляться! — Ага. А пока дано время на капитуляцию десант с кораблей сходит. Как раз на все про все два часа в самый раз! — блеснул пониманием старший канонир. Гриммельсбахер подтверждающе кивнул и продолжил: — Понятно, что еретики тут же высаживают на берег шесть сотен головорезов из абордажных команд и с двух сторон атакуют — северные ворота высадили бревном — их гишпанцы только успели запереть, но забаррикадировать как положено не могли, а южные и так открыты были — там еще перехватили тех добрых католиков, что удрать не успели. Солдат гишпанских поубивали — их и было-то с десяток и — первоклассная морская крепость с отличной гаванью и портом, со всеми мастерскими и складами — вот она! — Англичане-то причем? — удивился простодушный Шелленберг. — Не при чем, разумеется. Ведь оно всегда так выходит, что королевский указ о выселении гёзов из Дувра и волнения в Утрехте совпадают и бездомные каперы совершенно случайно от первых встречных узнают, что в Брилле войск вовсе нету... Не соображаешь, как это можно устроить? — Нет. — А если посмотреть, что в еретическом Утрехте полно еретиков и им сочувствующей сволочи? Только кинь факел в этот стог соломы. Что единственный гарнизон гишпанцев, который может реально воздействовать на этих бунтующих хамов сидит в Брилле? И выманить его оттуда так же просто как собаку из будки? — Это недоказуемо! — твердо сказал 'Два слова'. Игрок оглянулся, ища поддержки. Хассе пожал печами. А Паштет, вспомнив 'цветные революции' и прорву интриг от англо-саксов с их привычкой загребать жар чужими руками и использовать разных прокси, кивнул в ответ: — Да, выглядит как хорошо продуманная совместная войсковая операция. А рассказы про сплошные случайности — это для простодушных. — Нашел простодушных! — фыркнул 'Два слова'. — И все же... все же... Да, я знаю, что на войне всякое бывает... — Вот именно! — Но серьезные победы — это почти всегда толковая работа разведки, штабных и исполнителей. А когда много совпадений — то слишком уж много случайностей вытанцовывается — сказал Паша и задумался. Точно — было у Костера в его книге взятие Брилля! И Уленшпигель там отличился и с начальником гёзов всерьез поссорился... Точно! Зацепил адмирала за живое своим 'Слово солдата — не золотое слово!'. Взяли там попутно без боя гёзы соседний городок, их капитан дал слово, что в случае капитуляции католики уйдут свободно, а его начальник — как там его звали-то, адмирала, наплевал на обещания подчиненного и пара десятков католических священнослужителей были задержаны и повешены. Помнится еще с них палач жир срезал для лечебных целей — вот прям как Гриммльбахер на поле брани недавно... И Уленшпигель в сердцах адмиралу высказал претензию, что нельзя нарушать данное слово! Чем взбесил и так не слишком гуманного начальника. И тот настолько разозлился на строптивого подчиненного, что велел его повесить рядом с попами! Как же этого грубого начальника звали? Уленшпигеля помнится из-под виселицы увела его подружка Неле, взяв в мужья перед всем народом, воспользовавшись давним обычаем и даже грубый адмирал не смог возразить, не посмел нарушить древний закон страны и был вынужден помиловать Уленшпигеля.... Де ла Марк, а? — Адмирала, что Брилль взял звали Де ла Марк? — спросил Паша. — Да, мессир Де ла Марк! — немного удивленно отозвался Гриммельсбахер. Павел кивнул задумчиво и тихо улыбнулся. Помнит еще голова всякое ненужное! И не заметил, как немцы встревоженно переглянулись. Сидел и внутренне усмехался. В его время тоже частенько возникали споры на тему того, случайно или нет происходили разные события. И тех, кто считал, что случайности частенько — замаскированные тайные операции снисходительно-презрительно именовали конспирологами и сравнивали с плоскоземельцами, то есть теми, кто считал Землю плоской. Дураками набитыми, короче говоря... Хотя частенько потом оказывалось, что и впрямь в деле были незаметные ребята — работники плаща и кинжала, а якобы случайности — оказывались просто маскировкой, прикрывающей реальный ход событий. — Небось рассказывали, что все как-то само-собой получилось, а хотели вовсе другого? — спросил фон Шпицберген. — Ну так-то да... Плыли в Флиссинген, а ветер занес, наоборот в устье Мааса, совсем в другую сторону, там случайно подвернулся знакомый земляк — корабельщик, войск в Брилле не оказалось... — ...опять же чисто случайно — кивнул Паша. — Да. А потом хотели просто разграбить город и склады, а какой-то местный возьми и посоветуй обосноваться в крепости и порт занять... Так-то капитаны и сам адмирал об этом и не подумали, зачем им база, выгнали из Англии — так и мотайся по морям, это ж замечательно быть бездомными кораблями, без жратвы, припасов и пороха, а уж тем более без отдыха и ремонта, счастье, что им, придурням голландским, подвернулся умный горожанин, а то неизвестно что бы они натворили — не без ехидства пономарским речетативом залопотал игрок. — Просто повезло — упрямо сказал 'Два слова'. Уступать было не его привычкой. — Ладно, не стоит спорить, а то получится бесконечное прение как по башням — близнецам! — ляпнул Павел и опять понял, что язык надо держать на привязи. Потому как тут же Хассе и спросил с интересом — что за башни и пришлось на ходу придумывать нелепую историю про долгий спор строителей о внешнем виде двух башен в некоей крепости... Аж взмок, выкручиваясь. — Вообще-то точно может сказать, как оно было на самом деле только сама рыжая королева. Да и то бабка надвое сказала — она могла и не лезть в детали, у нее есть лорды, а они и сами могут подстроить и бунт и гёзов науськать в тот момент, когда город пуст. А потом эти чертовы еретики, да простит мне Богоматерь гамбургская мои поминания нечистого, выставят все как то, что им сам Бог помогает в их начинаниях...— задумчиво признал старший канонир. — Вот-вот! И все эти нелепости одна за другой — это как дымовая завеса... И я не я и лошадь не моя! И понарасскажут потом, что все дескать Божьей волей — плыли-то мы на юг, а ветром снесло на север, хотели взять Флиссинген, где и гарнизон, и пушки, а попали в Брилль, где пушки есть, а гарнизон ушел по делам. И просто хотели первоклассную крепость сжечь, да хорошо мимо проходил какой-то горожанин — вот он нас и убедил взять для себя отлично обустроенную военно-морскую базу прямо в нужном самом месте на Маасе. Сами-то мы тупые дураки, что матерый адмирал, что капитаны числом 24 штуки, нам бы и в голову не пришло пользоваться битком набитыми складами и мастерскими с работягами опытными — спалили бы все и плавали бы потом как дерьмо в проруби! А Боженька добрый — он нас, кальвинистов поганых любит и заботами своими наставляет, дураков стоеросовых! — ядовито выпалил Гриммельсбахер. Хассе усмехнулся задумчиво. Было видно по его физиономии, что, пожалуй — убедили. Бездомным, выкинутым в никуда вдруг выпадает роскошный дом занять без проблем, да с харчами, удобствами и всем прочим — и они мимо пройдут? Да последний нищий не откажется от такого, а уж гёзы морские, прожженные прохиндеи... — Да, с горожанином умным они перестарались в своих россказнях. Перво дело для армии и флота — базу иметь свою. Без обоза воевать — долго не выйдет. Любой юнга и то бы решил, что крепость с портом занять надо. А тут вон как — горожане советуют... Морякам — ветеранам! Перестарались, маскируя... — Считаешь, что королева могла и не знать? — спросил игрока Пауль. — Аристократы, знаешь ли, еще те штукари! Вон французским каперам адмирал Колиньи десятками патенты на корсарство выдает! И грабят они добрых католиков, своих же компатриотов в пользу французских еретиков. И базируются курсоры, как смешно наш камарад Пауль выговаривает, к слову, тоже у королевы! И англичанам же награбленное сбывают! И опять немцы обменялись многозначительными взглядами. А Паштет вовремя успел прикусить язык — это ведь именно тот адмирал, что ранили в Париже аккурат накануне Варфоломеевской ночи! И ведь все это уже вот — вот! Скоренько! Можно ли как-то повлиять, а? Влезть в мировую политику? — Говоришь, десятками 'леттер де курсе' выписывает? — спросил фон Шпицберген. — Точно. — Так сколько же всего кораблей у каперов тут всего? В смысле на Восточном озере и Северном море? — Сотни две самое малое! — твердо сказал Гриммельсбахер. — Сколько??? — Сотни две! И это я не всех посчитал, а с пиратами тут и еще веселее будет! — Многовато! — засомневался и 'Два слова'. — Считай сам. 25 у гёзов. Причем это только те считая, что Брилль взяли, когда их выперли из Дувра. Там всего не меньше ста корыт у этих чертовых еретиков, правда в основном они мелкие. И потому базы у них повсюду, но не так заметны. Не меньше 30 — у поляков, полагаю, что и побольше, но там сам черт не разберет кто пират, а кто капер. Русских купцов они все грабили. Еще смешнее у шведов — там и королевский флот занимается пиратством, но с точки зрения бумагомарак и законников — раз это военные, то они априори (дружище 'Два слова' не пучь глаза, это такое умное слово!) — уже не пираты, а каперы. Такая тонкость... — То есть как? — Да просто очень. Раз военное судно — то уже не пират. Войны нет, но король велел — значит эти хваты — каперы. А там кораблей под полсотни! Да при том еще и частные лица каперский патент получали — этих до десятка бывало. — И королевский флот пиратствует? — Почему нет — пару лет назад закончилась война Трех Корон — шведы с датчанами, с поляками, с любекцами и норвежцами дрались. Заодно и прочим ганзейцам досталось, да и всем, кто по морю шастал. Для шведов закон не писан, как захотели — так и сделали. И поди разберись — по праву тебя ограбили или нет? Ну иди, жалуйся шведскому королю. Только доберись до него сначала. Ну а потом — война-то перемирием закончилась, только если тебя швед сейчас в море остановит — так только на пушки надейся. — Мда... А вроде культурные считаются...— пробурчал Хассе. Гриммельсбахер повернулся к нему и спросил: — Старина, а сколько каперов в Гамбурге постоянно? — Дюжина была. Думаю, сейчас столько же. Надо же своих торговцев защищать! -тут же уверенно отозвался старший канонир. — Вот! А у данцигских 25 таких было — да всех их Роде королю датскому прямо как на блюдце преподнес. У остальных городов ганзейских — даже по десятку считая — уже сколько набирается? А еще норвежцы, которые хуже шведов на море. У нас они тоже служили, так что наслушался и насмотрелся. Злющие волчары. Кого забыл? Дюнкеркских, пожалуй — эти гишпанцы в пику гёзам наняты — их там десятка два вымпелов, но все больше и больше становится. Ну и англичане, конечно — у них каперы сейчас как слышал пачками набираются, да и раньше немало было — правда тогда они к Западной Индии плавали, на Эспаньолу и вдоль Африки. Про Хокинса рассказывали, он на черных рабах состояние сколотил и португальцев грабил. Пару секунд Пауль тупил, прикидывая, что это за Западная Индия, потом догадался, что нам это известно как Вест-Индия... Америка. Ну да. Видать начало Карибским знаменитостям отсюда идет. А Дрейк видать позже отличится, раз его не упомянули. Хотя Рыжая Девственница его в рыцари посвятила, то есть вот-вот будет. — А людей всего сколько в каперах? — На круг считая не меньше 3 тысяч, а то и все 4 и это только у гёзов! Если не больше. Опять же кого считать — с абордажными командами и морской пехотой или без. А про остальных и говорить не стану — у меня такие цифры в голове не умещаются! — засмеялся игрок. Паша только глаза округлил. Да какие тут Карибы! Там все эти нашумевшие пираты и флибустьеры с буканьерами максимум 32 судна одновременно имели! И то куда позднее! Вот что значит — реклама! Олоне, Морган, Кидд... А людишек — тысячи полторы. И это — с походом! Хотя конечно, 'в Флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса' звучит куда романтичнее, чем 'в Восточном озере ближнем сером каракка паруса поднимает'. И никаких зеленых пальм, попугаев и таинственных кладов, охраняемых скелетами! И уже понимая, что сейчас завалит всю романтическую картину вдрабадан все же уточнил: — Так англичане тоже в этом всем каперами поучаствовали? — Пауль, ты меня умиляешь — заулыбался Гриммельсбахер. — Ну я действительно не знаю! — Представь себе, что все вокруг жадно жрут пирог, откусывая от него самые большие кусищи! А ты этак сидишь и ждешь, когда и тебе корочка упадет? Пашка пожал плечами. Судя по рассказам игрока пирога-то и не было, а жадно жрали все друг друга. Но промолчал, ожидая, что скажет тертый жизнью прохвост. И тот не замедлил отозваться. — Вот именно! После того, как 'морские псы' удачно сплавали к Эспаньоле и рабами поторговали, хотя, между нами, там все не так просто было, как думаю, так и сама рыжая девственница в дело вступила компаньоном! — Погоди, как вступила? — Для очередной экспедиции она одолжила здоровенный военный корабль ее флота 'Иисус из Любека'. — Ого! Щедро! — отозвался Шелленберг. Его и впрямь удивило — военный корабль передать в чужие руки — это ж по стоимости как городок небольшой! — Это как сказать! Вы-то сухопутные, потому и не понимаете, что, когда здоровенное корыто стоит без дела у причала — на него только одни расходы и пустые убытки, постоянно ремонт нужен и экипаж содержать потребно. Денег жалко — экипаж списывают большей частью на берег, дармоедов, а у остальных на все рук не хватает и ветшает такое корыто у стенки стоя куда быстрее, чем в походе и с полным экипажем. Морские черви, ракушки эти чертовы — в стоялой воде куда резвей древесину жрут! Там течь, тут плесень проглядели. Глядишь, днище прохудилось, да паруса слежались и сгнили — и так далее. А 'Иисус' и так старое корыто уже было, хоть и здоровенное, и вооруженное мощно. Так что королева — рачительная хозяйка. — А что странного было в экспедициях-то? — Да понимаешь, так они грабили португальцев и испанцев, что ни один человек не пострадал! А потом ограбленные португальцы жаловались по начальству, что англичане навели на них пушки и отняли груз и рабов, а сами всучили насильно свои товары. Которые к слову самим поргугам были очень полезны. И на Эспаньоле — отняли деньги и товары, сгрузив ответно несколько сотен рабов, которые там очень нужны для работы — гишпанцы местных-то дикарей уморили поголовно, так что негры там необходимы были. Такой знаешь ли странный грабеж выходит! — осклабился умный игрок. — Да, больше похоже, что мирно поторговали к обоюдной выгоде и разошлись бортами, а начальству нагло наврали — согласился и Хассе. — Именно, старина, в корень сути глядишь! Нет, кого-то там и ограбили, как без этого, но в целом, как и положено культурным людям и все довольны. Вот после успехов Хокинса ему Рыжая и дала дополнительное здоровенное судно в экспедицию. Так-то гишпанский король запрещал на Эспаньоле с англичанами торговать, ну да кто на такие пустяки смотрит! Пауль пожал плечами. Ну вот опять прошило время — не меняется ничего, да. Сейчас королева Рыжая отдает 'своему сукину сыну' старый военный корабль, потому как одни убытки от простоя, получает выгоду на этом, а потом точно так же уже младшие кузены на другом континенте так же выгодно пристраивают военную технику, которая уже в дело не годна. Удивило Пашу в будущем, когда он прочитал, что огромное как бы кладбище списанных самолетов в Аризоне, одновременно и большая ремонтная мастерская, где из кучи списанной техники восстанавливают вполне летающие машины. Да, все детали со списанных, но это по меркам США они не годны, а для всяких банановых республик еще полетают, а если какая-то обезьяна и разобьется из-за отказа техники — кому какое дело. Поинтересовался у морского волка — а чем кончилась эта экспедиция с 'Иисусом'? — Так Хокинс и его племянник Дрейк там так повеселились, уже и торгуя в открытую нарушая писаные правила и просто грабя, что король гишпанский послал туда нового вице-короля, на наши мерки — губернатора. С флотом. И встретились они у порта Сан-Хуан-де-Улуа. И сложилась там головоломная ситуация. У англичан 6 кораблей из них самая мощныя — королевская каракка 'Иисус из Любека'... — Самый мощный? — усомнилась сухопутная крыса. — А то ж! 4 мачты; 8 больших, 8 средних, 5 малых пушек. Куда как сила! И сидели эти пиратские суда в воде глубоко — награблено было очень много. Да еще их потрепало штормом очень сильно — поломало там им всякое деревянное и порвало всякое веревочное. Порт — гишпанский, но силенок маловато отбиваться против флотилии, да и знали каперы эту гавань как безопасную — торговали уже не раз. Свои люди. Только принялись за починку — вице-король нежданно прибыл. Два военных галеона, да транспортов больше дюжины — и тоже вооруженные. И все скоростные — если сравнить с гружеными каперами. И заперли англичан в гавани. Была у Хокинса надежда, что будет штормить, тогда в открытой воде солоно придется вице-королю. Но, как на грех погода была штилевая почти. Ни туда ни сюда. Начались переговоры, благо стоило договориться и с этим новым начальством. Прибывшие гишпанцы, однако, настроены были вполне мирно. Заключили перемирие официально с подписанием документов. Все как полагается! Гишпанцы вошли в гавань, там сразу тесно стало, она там маленькая. Англичане чинят свои посудины, гишпанцы даже помогли кой-какими материалами со своих корыт. Да еще и угощали вином щедро. Ну а любой моряк на дармовщину бочку выдует охотно! — Любой мужчина! — уместно поправил знаток психологии 'Два слова'. Игрок согласно кивнул. И продолжил: — А потом вице-король Новой Гишпании вышел на палубу своего галеона и махнул белым шарфом. И тут же англичан атаковали — и пушками в упор залпом и полыхавшие брандеры пошли в атаку и абордажные команды хлынули потоком, началось светопреставление, дымом всю гавань затянуло! 'Морские псы' тоже не лопухи были — и орудия были заряжены и драться они умели, даже и пьяными. Но началось все для них внезапно и потому люди вице-короля полтысячи их там угробили, два корабля на грунт пошли, два захватили со всем грузом, в том числе и 'Иисуса', а Хокинс с Дрейком смогли удрать — но на двух самых легких и быстрых кораблишках, причем бежали порознь и переругались потом мало не до драки. — Погоди, но это получается, что слово нарушили? Письменные договоренности? — удивился Паштет, которому казалось, что благородные идальго должны все же держать обещания! Дворяне же! Честь опять же запятнали! И опять понял, что зря это сказал. Потому как все трое немцев посмотрели на него как умудренные мудростью мудрых глядят на малограмотного идиота. Вот точно сейчас кто-то из камарадов скажет, что точно он с Луны упал! — С Луны упал! — кивнул 'Два слова'! — Дружище! Вице-король туда был направлен пресечь контрабанду и наказать пиратов. Что он и сделал, разгромив их наголову, причем получив солидную добычу, а потеряв четыре бросовых корыта, что брандерами пошли. Это настолько серьезный успех, что только восхититься можно такой удачной атакой. — Но дворянское слово? — Ты не исправим, Пауль! Во-первых, слово, данное пиратам, не стоит выполнять. Во-вторых, это же англичане, которые сами никогда свое слово не держат. Да и приперлись они туда в прямую нарушая все правила и законы. Конфектами медовыми их кормить? — Так и не выполнять? — недоуменно протянул Паштет. И опять немцы переглянулись, как-то уже неприятно привычно. — Дорогой Пауль! Обмануть врага для его разгрома и своей победы — не позор и бесчестье, а совсем наоборот... — Честь и победа! — уверенно вставил Шелленберг. — И замечательная прибыль, слава и почет! — Победителей не судят! — Вот, наш молчаливый камарад смотрит в суть и извлекает корень! Все эти этикеты и балаган с дворянской честью — все это дымовая завеса. Для наивных дурней, не сверкай глазом, дорогой Пауль! Верить даже королевскому слову — чревато и опасно, а уж всякой прочьей божьей твари ... — Герцогам и баронам! — усмехнулся 'Два слова' — ...и тем более нельзя! Только если совпадают ваши дорожки, а если важному богачу его слово в убыток — он его забудет, как прошлогодний снег! — Вот к слову сказать — гишпанцы все эти бумаги от английской королевы каперские ни в грош не ставят и вешают одинаково — что каперов, что пиратов английских. Потому как те даже на фоне диких 'гёзов' нечто неописуемое по наглости и наплевательству на все писаные правила. Ну а каков привет — таков и ответ, знаешь ли — добавил игрок. Паша хотел было обидеться, но вовремя вспомнил, что и в том будущем времени будет ровно так же и да, опять он себя выставил наивным идеалистом, что неприятно. И как-то грустно, что детская морская романтика теперь повернулась другим боком. — И давно тут каперы действуют? — спросил, просто, чтобы не молчать... — Ну у нас в Гамбурге еще при моем прадеде для того, чтобы эту сволочь морскую укрощать самый большой корабль сделали! 'Большую Марию', наш гамбургский флагман! 58 моряков, да 115 наемников — мошь! — Много, однако! — отозвался молчун. Видно было, что его удивило, что абордажная команда вдвое больше была экипажа. — Такое количество людей делало его подавляюще сильным в абордажном бою — тут же вежливо пояснил Хассе по принципу 'лошади едят овес'. Ну, не возразишь! А сам этот корабль — тоже как капер выступал? — невинным голосом, но с ехидиной во взгляде осведомился Гриммельсбахер. — Разумеется само собой — ответил ему тонкой усмешкой старший канонир. — По всем правилам? — А как же иначе? Все чин чином! Подается заявка в Совет Города. Если одобрят — то вносишь залог. Дальше подписывается контракт, по которому ты и работаешь. Захваченное вражеское судно приводишь в порт Гамбурга, суд решает — полномочно ли оно захвачено и если да, то его с грузом продают на торгах — а дальше по писаному контракту — две трети городу — за представленное судно и запасы, а кормить в море надо сытно и добротно, треть экипажу. Но тут наш камарад лучше скажет — я -то в таком дележе не участвовал, только слышал! — толково объяснил Хассе. Игрок не стал кобениться и выдал, словно по писанному — видать в памяти это у него было вырублено, как в граните: — капитану — 8 долей от всего пирога. Штурману — 7. Офицерам судовым — кому как в зависимости от участия в бою, мне за удачную пальбу бывало и по 6 долей давали, а бывало — если пальба была малой — так и 4. Парусному мастеру — тому все время 6 было, да. А боцману — все время — 4. Дальше матросам — ну тем, что с парусами работали — по 2 доли, особо толковым — даже и 3 доставалось. Остальным — 2. Ну а абордажникам — смотря какие они были — если так, для толпы — то по 1 доле, а кто умело кровь пускал — то и 4 выходило. Таких у нас на корабле трое было, вот 'испанскому повороту' они меня и научили, а я их три дня пивом поил. А, юнгу забыл! Тому полдоли причиталось. — Странное деление! И не пойму — доппельсолднерам всего вдвое было по сравнению с обычными плата, а тут — вона, вчетверо! — удивился Пауль. — Да ничего странного — всем сестрам по серьгам. Если человек мастер — то и платить ему надо достойно. Это тебе не на берегу, где все друг друга обмануть спешат. Тут на одной скорлупе плаваешь и от всех зависишь — дурак штурман приведет не туда и сядешь на камни, как датский флот у Визби... Паруса не вовремя распустили — потеряли ветер и либо тебя догнали не те, либо ты не догнал — тех. Ну а про канониров и говорить не буду, одно дело абордажникам раненых добить остается, другое — когда наоборот по своим прилетело. Тут тонкостей много! Ну а доппель... Он на суше, ему на чужой борт прыгать не приходится, и земля под ним не раскачивается, маши своим рубилом и горя не знай. На море — оно все сложнее, даже посрать — и то не просто, прыгай, как мартышка! А растяпа еще и свалиться может запросто, был у нас один такой дурень, вылавливали его потом как клецку из супа. — А разве там на носу площадки не делали специально с ограждением??? — удивился Пауль. — Гм... мысль-то хорошая! — вдруг задумался Гриммельсбахер. Паштет понял, что опять вылез с послезнанием. Ну да, так-то туалеты уже на галеонах делать стали, а сейчас корыта меньше размерами — тем более на Восточном озере и Северном недоделанном море... Потому поспешно спросил — а что там датчане у Визби? — А очередная войнушка датчан со шведами несколько лет назад была. Против шведов, понятное дело — они тут на море как гвоздь в сапоге у всех торговцев, волки хищные — и любекские тоже выдвинулись. Сошлись 36 кораблей против 36 — устроили пострелушки, толку в общем не вышло никакого, только пожгли порох зря. Датчане и ганзейские у Визби на якорь встали, шведы ушли в море подальше. А тут чертов шторм посреди лета! Ну и выкинуло половину стоячих на камни, да волнами расщеперило и раскидало до досок отдельных, вдрызг. Не успели они с якорей сняться, болваны. Как слыхал там 6000 человек утонуло! Ну и не стало датского флота, да и ганза там потери понесла лютые! Вывернуться-то смогли всякие мелкие и шустрые, а здоровилы тяжелые — они ж как шкаф неуклюжие... — Понятное дело, еретики чертовы, да простит меня Богоматерь Гамбургская за слова мои, потом выдали это за провидение Божие? — угрюмо усмехнулся старший канонир. — Это уж как водится! — кивнул игрок. — Странно, что так много народу утонуло! — заметил Паша. — Чем здоровее корабль, тем он тяжелее и в воде сидит глубже. Потому просто легкую шлюпку может и совсем на берег волнами выкинуть, а уж военный корабль сядет брюхом на камни куда как мористее. И глубина там будет такая, что ногами дно не достанешь... А плыть волны штормовые не дадут... Так что не удивляет. Просто вы, крысы сухопутные, настоящего шторма не видали — вроде как в шутку, но определенно с нотой превосходства в голосе заявил старый морской волк Гриммельсбахер. — А что с Роде дальше вышло? — За нас шведы взялись. Королевский флот. Капитан к тому времени с Борнхольма все же ушел — как ни крути, а остров-то Ганза в аренде держала, датской только крепость была, а гавань и склады — арендованные, под Ганзой. И хотя любекские и гамбургские были рады тому, что данцигским рожу утерли, но как ни крути — а выводы сделали все. И пришлось базу держать уже в самом Кобенхавне, как эти придурни косноязычные Копенгаген называют. — Не заметно, что вы были этим огорчены — засмеялся Хассе. — Ясное дело! Это же — столица! И жратва и девки — все куда лучше, чем на захолустном Борнхольме! А уж выпивки сколько! И качественной! Весело там было, куда там! Приятно вспомнить! Хотя и там наш капитан порядки свои не забыл — ни драк, ни игры до последней нитки. Датчане эти дубоголовые сильно на нас глядя удивлялись. Но мы-то уже ученые были, знали, что если Роде сказал — то палками по спине получишь обязательно за провинности. — Ну, это у них у всех не заскорузлеет — палками-то по спине. Геринг наш тоже в этом был тверд, как гранит! Хорошо, он не видел, как тебя обобрал этот дикий казак! Гриммельсбахер непроизвольно поежился, повел плечами, словно от озноба. Пауль посчитал, что воспитательная работа уже достаточно проведена и постарался вернуть разговор в нужное русло: — Ну так дальше-то что было? Игрок глубоко вздохнул. Взгляд затуманился, видно было, что погрузился в воспоминания. И да, ему было что вспомнить! Они тогда направились в новый рейд. Восемь судов: захваченные купцы, переоборудованные под каперскую работу, с разношёрстными экипажами из датчан, немцев и московитских поморов. Роде уже предвкушал, как на торговых путях схватит еще богатой добычи и сдаст всё это датскому королю, оставив себе треть — по договору с московским царём. Который, как считали его подчиненные, он и не собирался соблюдать и отдавать положенное. Ну да царь был далеко и руки у него были коротки. Но море не любит самоуверенности. Первым тревогу поднял вперёдсмотрящий на 'Весёлой невесте' — так Роде назвал свой первый корабль, словно в насмешку над всеми бурями, что им довелось пережить. Там и подняли тревогу, размахивая красной тряпкой — означающей бой. Показывали руками в сторону угрозы. На 'Милой подавальщице пива' это было немедленно замечено. Скоро уже и на борту стало видно причину тревоги. С севера, от Хельсингёра, наперерез курсу шли три словно белых облачка на горизонте. Они вырастали из серой утренней мглы стремительно, словно хищники, почуявшие добычу. Какие к дьяволу волосатому облачка! Идут с наветренной стороны под всеми парусами! Игрок глянул на капитана. Роде зло прищурился, вглядываясь. — Шведы! Кравели, а то и Стуршкеппы! — донеслось с мачты, где сидел юркий, глазастый и толковый впередсмотрящий. Впрочем, так его только называли — смотрел он во все стороны. Христиан недовольно сморщился и тут же сыпанул командами, отдавая их четко и внятно. Игрок хоть и не понимал деталей терминологии этих мокрошлепов, но основное ясно стало — Роде не принимает бой, всем разворот на обратный курс и уносить ноги обратно в Копенгаген! Но скорее всего уже и не успеть — ходко враг несется. Словно летит по волнам на крыльях. Вон они, их уже видно. Кравели, или Стуршкеппы, хрен редьки не слаще! А парусов на них богато, понятно, откуда скорость! Галеоны. Или каравеллы. Или черт их знает, как правильно назвать эти здоровенные корыта, морские бродяги вечно все запутывают! Название не важно, важно другое! Тяжёлые, высокобортные, с рядами уже открытых пушечных портов, глядящих на него чёрными зевами орудий. Шведские. Пощады не будет! Гриммельсбахер почувствовал, что сердце стало биться с перебоями, а руки задрожали, как овечий хвост. — Три, — пробормотал он: — Всего три. Но он знал, что это значит. Шведы не гнались за ними ради прогулки. Их корабли были быстрее. Их пушки — дальнобойнее. Их экипажи — обученные и вымуштрованные моряки и солдаты королевского флота, а не сброд, набранный в портовых тавернах. И пушек на этих трех посудинах — куда больше, чем на восьми каперах! Вдвое — точно, а может и поболее! И с полным набором на все случаи боя! На каждом корабле стояли и тяжелые медные и бронзовые пушки картуны, стрелявшие массивными ядрами для разрушения бортов, и дальнобойные, но более тонкие кулеврины. Большие пушки устанавливались на нижних палубах, а легкие орудия и дробовики стояли на верхних палубах и надстройках для защиты от абордажных команд противника. И готовы они были осыпать смертью издали и вблизи с одинаковой гибельностью. Первым звуком, который разорвал мирную утреннюю тишину, был не выстрел, а свист боцманской дудки — пронзительный, тревожный, он заметался над палубой, поднимая людей и рассыпая их по местам. Затем ударил барабан: сухой, дробный, он отбивал боевую тревогу, и под его ритм матросы, не мешкая занимали свои места — одни на вантах и мачтах, другие у орудий. Парусная команда спешно меняла конфигурацию парусов — для поворота и обратного курса. Суета наверху! Гриммельсбахеру было не до того, своих дел по горло — сейчас будет бой. Вздули огонь, запалили фитили канониры. Другие выдергивали пробки из запальных отверстий, подсыпали порох. Орали офицеры, получалось несколько нервно — шведы были рядом и понятно стало, что удрать не получится. А потом заговорили пушки. Первый залп шведского галеона прогремел раскатистым, многоголосым эхом, от которого заложило уши. Ядра взбили воду у самого борта 'Весёлой невесты' — свистящий, шипящий звук, будто кто-то рвал огромный парус над самым ухом. Но это явно был перелет — били по шедшему последним. Одно ядро, ударило в корму замыкающего судна — старого флейта, медленного самого. Видно, руль повредило — несчастное корыто нелепо свернуло в сторону, потеряло ветер, паруса обвисли и по стоячему всем бортом с близи добавил второй шведский корабль, проходя мимо... И точно же стреляют, твари! Били ядрами по корпусу, полетели щепки, дым, вопли донеслись оттуда, по воде хорошо звук несется. Что-то полыхнуло на старом корыте. Дерево горело с треском и рёвом, пламя скакнуло по парусам и очень скоро флейт превратился в пылающий факел. Ветер донёс запах горящей смолы и горелого мяса — сладковатый, тошнотворный. Показалось или так чувства обострились? Глянул на капитана. Роде выругался сквозь зубы. Он видел, как третий шведский галеон, ловко лавируя, подошёл к другому его кораблю, теперь идущему последним, перехватил своими парусами ветер, заслонив громадой корпуса небольшое каперское судно, отчего паруса у того обвисли и ход резко замедлился — и дал залп с дистанции пистолетного выстрела. Грохот был оглушительным, а вслед за ним — раздались дикие крики. Ответно с расстрелянного суденышка бахнули орудия — всего половина из тех, что должны были дать бортовой залп, причем вразнобой посудина ответила, но её пушки были слишком лёгкими. Толку никакого! И командующего пушками видать сдуло и половину пушкарей — не так бить надо! Растерянная такая стрельба, бестолковая. Шведы, не сбавляя хода, прошли мимо, оставив за собой облако едкого порохового дыма, который разъедал глаза и горло. Остальные шесть оставшихся корабликов капитана Роде теперь неслись со всей возможной быстротой обратно к гавани, показывая все искусство в маневрировании. Шведы тоже стали разворачиваться, но по инерции проскочили дальше, чем более маневренные каперы. Видя, что цели ускользают, успели желто-синие еще добавить из своих орудий, с других бортов и погонных дудок. Гриммельсбахер встретился взглядом с капитаном Роде. Была мысль влепить по шведским командирам — они оба видели их на палубе головного галеона — неподвижные, словно изваяния фигурки. Офицеры в начищенных кирасах, касках, отражавших серое небо, с холодными, спокойными лицами. Они не размахивали шпагами и не кричали. Один из них, высокий, с седеющей бородой, стоял у грот-мачты, и медленно, размеренно отдавал приказы громким голосом. Его жесты были скупыми, как у человека, который делал это сотню раз. Он посмотрел прямо на Роде — и Роде показалось, что он увидел лёгкую усмешку. Не злорадную, а скорее снисходительную, как у охотника, который уже знает, что дичь обречена. Рядом с ним стоял молодой офицер — безусый, с бледным лицом, но с такими же спокойными, уверенными движениями. Он что-то сказал седому, и тот кивнул. Через мгновение галеон плавно, без суеты начал поворот, охватывая флотилию Роде с фланга. Это была не ярость, не отчаянная атака — это была холодная, выверенная работа. И от этого становилось ещё страшнее. Два других военных корабля повторили действия командира. На палубе 'Милой подавальщицы пива' царил управляемый хаос. Матросы -датчане, бормоча проклятия, поморы, крестившиеся по-православному, с побелевшими лицами смотрели на приближающиеся галеоны. Один молодой юнга, лет четырнадцати, плакал, не скрывая слёз, но продолжал держать в руках мешочек с порохом, его руки тряслись, но он не убежал. С разбитых корабликов донеслись крики о помощи. Один горел, другой определенно тонул, заваливаясь на корму. Люди прыгали в воду, хватаясь за обломки. Роде видел, как один матрос, объятый пламенем, бежал по палубе и упал за борт, оставляя за собой дымный след. Он хотел приказать повернуть, чтобы подобрать выживших, но не мог — это означало бы подставить флагман под удар третьего галеона, который уже заходил с кормы. Он стиснул зубы так, что хрустнуло в челюсти, и отвернулся. — Они бьют по одному! — крикнул он своему рулевому, и голос его сорвался на хрип. — Держать к Копенгагену! К батареям! Это было единственное спасение. В открытом море его разношёрстная флотилия была обречена: шведы расстреливали бы их поодиночке, как куропаток. Но там, за мысом, за серыми стенами гавани и укреплений Копенгагена, стояли тяжёлые береговые орудия датского короля. Там была земля, которую шведы не могли атаковать без риска быть разорванными в клочья. Третий галеон, самый крупный, попытался отрезать Роде от берега. Он шёл наперерез, и его бушприт грозно нацелился на борт 'Милой подавальщице пива'. Капитан видел лица шведских канониров — сосредоточенные, спокойные, они уже наводили погонные орудия на носу. Он понял: если они сцепятся в абордаже, у него нет шансов. — Лево руля! — заорал он, и жилы вздулись на его шее. — Все пушки — по такелажу! 'Милая подавальщица пива' круто повернула, подставляя на очень длинно и тягостно протянувшееся время шведу корму, но одновременно разрывая дистанцию и доворачивая свои пушки борта для работы, дала залп из всех орудий, что были уже наведены. Ядра пронеслись над палубой галеона, срезая снасти, разрывая паруса. Не тем надо было бы лупить, но в стволах были ядра и поменять их на книппели или картечь возможности не было. Но все же и они помогли — Гриммельсбахер не был уверен, но сквозь дым вроде видел, как кто-то сорвался с мачты и улетел в воду. А он уже знал — если парус не распускается одновременно, то много проблем возникает даже из-за одного матроса, криво тогда ветер судно толкает. Повреждения были не видны толком на такой громадине. Швед, однако, несколько замедлился, и этого мгновения хватило. Бахнула погонная пушка на носу галеона и это пока было все, чем враги могли досадить. Довернуть бортом и вжарить тоже было им не успеть. Флотилия Роде, потеряв два корабля, проскочила под самым носом третьего галеона и во все лопатки устремилась к спасительной гавани. За кормой тонули два его судна, и чёрный дым стлался по воде, как траурная вуаль. Шведы не преследовали дальше. Они знали: ещё немного — и они войдут в зону огня копенгагенских батарей. Их капитан, стиснув зубы, отдал приказ отвернуть. Тарарам недалеко от гавани, конечно, артиллеристы на берегу слышали и уже готовы открыть огонь. Подставляться безответно под стрельбу крепостных спецов было глупо. Роде стоял на палубе, глядя на приближающиеся стены Копенгагена. Руки его тряслись — не от страха, а от ярости. Он потерял два корабля и десятки людей. Он был разбит. Но он был жив. И пока его флагман цел, у него ещё был шанс оплатить предъявленный счет. За его спиной, на палубе, юнга всё ещё плакал, но уже тише. Рыжий боцман положил ему руку на плечо и что-то сказал — не грубо, а почти нежно. Роде не слышал слов, но видел, как мальчишка кивнул и вытер лицо рукавом. — Всё равно мы им ещё покажем, — пробормотал Роде, сплёвывая в платок кровь из прокушенной от волнения губы: — Король не оставит нас! Медный вкус на языке. Из ранки подтекает... Он подошёл к борту, перегнулся через планшир и сплюнул кровью в тёмную воду — туда, где море принимало всё: и кровь, и пепел, и тела. Потом вытер губу тыльной стороной ладони, прижал платок, чтоб не капало на кафтан и обернулся. На берегу царила обычная портовая суета, ничуть не тронутая тем, что каких-то полчаса назад неподалеку от гавани гремели выстрелы и горели корабли. Грузчики таскали тюки, торговцы орали, предлагая товар, а в тавернах уже вовсю лилось пиво. Так, поглядывали, люди портовые, конечно и шушукались, видя, что на четверть эскадра уменьшилась, но виду не подавали. Христиан потребовал к себе на корабль своих капитанов прибыть с докладом о состоянии судов и экипажей, прибыть до следующей склянки. Ушел в свою каютку и вышел только тогда, когда остальные капитаны уже собрались. Собран, деловит, спокоен. Коротко сообщил, что выход в море послезавтра утром, всем готовиться и в первую голову — немедленно нанять в порту всех, кто умеет махать боевым железом и любит деньги. Обещать долю в добыче по правилам, установленным на эскадре, авансом давать по талеру с последующим вычетом из общей доли поступивших. Записывать сразу же и пусть подписываются тотчас по получении денег, кто умеет, или ставят крестик и отпечаток большого пальца. Каждому капитану увеличить свои экипажи само малое — на треть. Будет больше — отлично. За набранных — капитанам будет добавлено при дележе призовая сумма. К делу этому привлечь и офицеров, и матросов. Нужны люди. Завтра по результатам будет обсужден и план действий. На этом пока все, капитан идет к коменданту порта для беседы, выполнять приказ! На том и разошлись, первым — сам Христиан спустился на берег. Все поглядели вслед капитану эскадры. Роде шагал по набережной быстро, размашисто, не глядя по сторонам. Шагал уверенно и целеустремленно. Это как-то воодушевило. — Мастер знает, что делать. Ну что же, господа мои, все ясно. Пошли — громко сказал норвежец Дитрихсен, капитан бригантины 'Зачатие святой Анны'. — Нанимать? — хитро глянул на него тощий и ушлый капитан недавнего приза 'Неблагодарная капуста'. — Именно, да поможет нам Святой Николай Чудотворец — коротко бросил его сосед с 'Медведя, лошади и быка'. — Тех, кто ещё не пьян в стельку и не продан в рабство собственному кораблю. — Пока мы дорвемся до абордажа, нас просто сметут, как трактирщик крошки со стола — хмуро возразил ему капитан 'Святого Петра с расщепленным веслом'. Впрочем, все знали — этот долговязый бородач всегда мрачен и всем недоволен, но в бою — сущий дьявол. Спорить с ним не стали. Так, хмыкнули только. Капитаны убыли по своим корытам, откуда скоро на берег сошли и многие офицеры. На 'Милой подавальщице пива' осталась вахта с боцманом и парусным мастером — этим работы и в порту было много, остальные двинули промочить горло. И Гриммельсбахер вместе с ними. Он остановился у первой же таверны с облупленной вывеской, толкнул дверь и вошёл в дымное, прокуренное помещение, где за длинными столами сидели матросы всех мастей — датчане, немцы, голландцы, пара англичан, местные рыбаки с обветренными лицами. Капитан 'Медведя, лошади и быка' встал посреди зала, вынул из-за пояса кошель и громко швырнул его на стол. Звон серебряных монет перекрыл гул голосов. — Мне нужны люди! — гаркнул он так, что зазвенела посуда. — Две доли в добыче, далер аванса вперёд каждому, кто умеет держать оружие и не боится шведских ядер! Как платит господин Роде — вы и так знаете... В зале наступила внезапная тишина. Слышно было, как кто-то поставил кружку на стол. Аккуратно. — А кто не знает? — раздался возглас с очень уж характерным шотландским акцентом. — ...тот может спросить у людей господина капитана Роде! — Что-то вам сегодня хвост оторвали! — говор странный, северянин похоже. Если и не швед, то скорее всего финн. — Цыплят по осени считают. А ты придержи язык, если б не обещание господину коменданту порта, что мы не будем устраивать тут мордобоя в тавернах, ты бы сейчас уже собирал зубы с пола, пес брехливый. — Так тем более от вас никакой неприятности, ни тут ни в море, щенки мокрохвостые — уже с дерзиной, нагло в ответ. — Ну, как скажешь! Господа — выкиньте этого хама из этого приличного заведения для приличных людей. Ему тут не место — спокойно велел капитан 'Медведя, лошади и быка'. Приказание было исполнено тотчас же, молниеносно и с полным соответствием конкордии с местным начальство — мало не восемь человек мигом схватили наглеца за руки и за ноги, так что ему было не рыпнуться и протащив его по залу, потом раскачали для ускорения и на счет 'три' вышвырнули за двери. Не били, правда тяжелую дверь негодяй открыл в полете своей головой. Впрочем, он сам напросился. Публика смотрела с интересом, матросы Роде показали класс, даже трактирщик просто глядел, не протестуя. Только кивнул слуге-подавальщику и тот вьюном выскользнул за двери следом. Мигом вернулся, держа на открытой всем взглядам ладошке несколько темных медяков: — Плата за пиво и кашу, лишнего не взял! — сказал он. Капитан терпеливо дождался полного торжества справедливости и закончил: — Кто хочет дела и денег — подходите записываться. Неудачи бывают у всех, главное — как они заканчиваются. У господина Роде — они заканчиваются удачей. И деньгами, что вы получите на наших кораблях! Кто хочет — за мной! Тишина длилась ровно мгновение. Потом публика загудела, обсуждая между собой. Подошел один. Потом двое. Потом человек десять разом поднялись со скамей, отодвигая кружки. Подписывали договор, ставили отпечатки пальца и получали серебряный увесистый кругляк. А Роде исчез. Он не попрощался, не оставил других приказов, просто видели, как он сел на лошадь и уехал в сторону королевского замка, взяв с собой только двух молчаливых датчан из портовой службы, судя по одежде. Гриммельсбахер, честно говоря, решил, что капитан сбежал — бросил их всех, разбитых и никому не нужных. Спалось как-то неуютно, сон рваный и снилась всякая тошная дрянь и муть, подвесная койка показалась особенно неудобной. Но уже на следующий день, на рассвете, на причале у корабля остановился всадник. Это был Роде. И вид у него был совсем другой: спина прямая, глаза горят, а на губах — что-то отдалённо напоминающее улыбку. За ним по дороге тянулась колонна. Гриммельсбахер выскочивший по сигналу вахтенного встречать начальство, протёр глаза, очень удивившись увиденному. Люди. Много людей. Несколько десятков, а то и больше. Сотни, пожалуй. Они шли пешком, кто с мешком за плечами, кто с мушкетом, кто просто с абордажной саблей на боку. Но главное — они были строем, а впереди шагали офицеры в чистых камзолах, с султанами на шляпах. Датские матросы и офицеры — не портовая рвань, а настоящие моряки и солдаты королевского флота. Роде спешился, бросил поводья подбежавшему мальчишке и, увидев изумлённое лицо Гриммельсбахера, коротко пояснил: — Покровитель. Тот, кто не хочет называть себя. — Он усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. — Экипажи для двух галеонов. Почти полные. И кое-что ещё. К полудню того же дня в каюте флагмана собрались все капитаны уцелевших шести кораблей и старшие офицеры. Ели влезли. Было душно, пахло смолой и потом. На столе лежала карта, придавленная кинжалом. Роде стоял во главе, опершись руками о стол, и говорил тихо, но веско: — Сегодня — день на подготовку. Проверить такелаж, починить, что можно, распределить людей. А завтра на рассвете выходим. Капитаны переглянулись. Кто-то хмыкнул. — Выходим, господин капитан? С шестью кораблями против трёх кравелей? — подал голос белобрысый датчанин с перевязанной рукой, командовавший быстроходным 'Три страусиных пера'. — Мы же еле ноги унесли. — Поэтому и выходим пораньше, — Роде выпрямился. — Шведы не ждут. Они думают, что мы зализываем раны. Они расслабились, стоят где-то у Хельсингёра. А мы ударим. Тогда они атаковали нас и имели инициативу. Теперь наш черед. А ночью мне доложат уже точно — где эти шведы. — С чем атакуем? У нас нет пушек, чтобы пробить их борта, — возразил другой капитан, худой немец с длинным носом, что командовал 'Святом Петре с расщепленным веслом'. Роде обвёл всех взглядом, и Гриммельсбахер с удивлением увидел в его глазах не ярость, а холодный расчёт. И остальные — тоже, потому что подтянулись и как-то напряглись, приосанившись. — У нас будет еще одно судно, — сказал он. — Мой покровитель дал не только людей. Он дал еще корабль. Не такой большой, как шведские стуршеппы, но достаточно сильный, чтобы вынести вражеский флагман напрочь. Офицеры переглянулись. Канонир с бригантины понятливо кивнул: — Брандер? Да — он сделал паузу, — брандер. Старое судно, набитое смолой и порохом. Для третьего, самого большого. В каюте стало тихо. Гриммельсбахер сглотнул. Брандер — это огненный корабль, который поджигают и направляют прямо на врага. Смертники. Или самоубийцы. Или чертовски везучие прохвосты, если им удается выжить. — План такой, — продолжил Роде, ткнув пальцем в карту. — Брандер идёт первым, под прикрытием темноты или тумана, если задержимся с выходом, по приметам он утром будет. Задача — сцепиться с самым крупным шведом и поджечь его. Пока они тушат пожар и мечутся, мы все вместе 'роем на одного' берем один из карвелей на абордаж. Превосходство в людях у нас тогда будет подавляющее, а если успеем вовремя — будут шведы прямо из коек! После этого сгружаем на призовое судно датский экипаж и беремся за второе шведское корыто. Нам нужны их корабли целыми, а не просто потопленные. Захватим — получим и пушки, и призы. А главное — утрём нос шведам и тут им не получится нам мешать — и мы им устроим тарарам на путях торговли. Что с парой карвелей будет еще проще. — А если брандер не дойдёт? — спросил кто-то. — Дойдёт, — отрезал Роде. — На нём пойдут добровольцы. Я сам отобрал двоих, что будут командовать брандером. Это надежные люди. Он помолчал. — Всё, что нужно, — день на подготовку. Завтра затемно выходим, сегодня чинимся, грузимся, натаскиваем людей. Капитанам — по два добровольца на брандер с корабля. Мастерам над порохом с моего корабля — выдать достаточное количество, помочь разместить на брандере и обеспечить взрыв вовремя — я обещал двоим, что его будут вести, что сделаю их капитанами следующих призов. Вопросы? — Считаешь, Христиан, что флагман нам не взять? Он-то поценнее двух других будет — спросил норвежец. — Да, Ханс. Силенок у нас только на два хватит. И силенок, и людей. Навел справки, знаешь ли — шведы с флагмана не сдадутся и там полторы сотни солдат с огненным боем. Потому куда сподручнее не рвать себе рот слишком большим куском, а отправить всех этих еретиков прямиком в ад. Черт с ним, с кораблем и пушками, мы потом наловим куда больше, если будем живы и целы. Норвежец кивнул. Возразить было нечем — полторы сотни солдат и упрямые умелые офицеры ими командующие — страшная сила. Вопросов не было. Капитаны молчали, глядя на карту. Гриммельсбахер чувствовал, как в груди разливается странное тепло — не страх, а что-то похожее на азарт. Может быть, они и правда ещё покажут этим шведам. Похоже, что игра теперь стоила свеч! Роде свернул карту и убрал кинжал за пояс. — Тогда по местам. И пусть каждый помолится своему святому и Господу богу! Затемно — выходим! Капитаны и офицеры разошлись молча. Никто не хлопал друг друга по плечу, не желал удачи — все понимали, что завтрашний день может стать последним для многих из них. Больно уж добыча была зубастой и свирепой. Силы — не сопоставимы. Гриммельсбахер вышел на палубу вместе с остальными, вдохнул сырой морской воздух и посмотрел на гавань. Работы на сегодня было очень много — и такой головоломной, что куда там. Как на грех второй мастер — с другого борта — был великолепным морским пушкарем и потому в плане минного дела ни уха ни рыла не представлял. Все свалилось на одного Гриммельсбахера — доводилось ему устраивать мины, а уж его эскапада с московитским камнеметом, что позволило захватить отлично показавшую себя потом бригантину и тем более создало ему авторитет мастера всяких огненных трюков. Что ж поделаешь — надо свое реноме поддерживать. На брандере кипела работа. Старый изрядно трепаный бойорт, ещё ранним утром бывший мирным судёнышком, теперь походил на пороховую бочку, готовую вот-вот взорваться. Матросы таскали на борт последние бочки со смолой, укладывали паклю, охапками таскали хворост и солому со стоящих у сходень возов. У трапа на палубе стояли двое — те самые 'надёжные люди', которых Роде отобрал лично. Один — коренастый, седоватый, с обветренным лицом и руками кузнеца, второй — молодой, но с такими холодными и спокойными глазами, что Гриммельсбахеру стало не по себе. Они разговаривали тихо, негромко, будто обсуждали не собственную смерть, а утреннюю рыбалку. Команды работникам отдавали негромко, но звучали они веско. — Кто они? — спросил Гриммельсбахер у боцмана, кивнув в их сторону. Рыжий громила проследил взглядом, пожал плечами: — Тот, что постарше — из бывших королевских. Говорят, был капитаном, потом чего-то не поделил с начальством, попал в долги. Второй — вообще непонятно, чуть ли не московит из Архангельского города, есть у них такой. Молчит больше. Но капитан сказал — надёжные. Значит, надёжные. Игрок кивнул. Вспомнил все, что могло пригодиться. — Дырок наруби в палубе, чтоб тяга была из трюма. Слыхал, что для брандера это нужно — негромко сказал боцман и серьга качнулась весомо. Игрок кивнул. И он отправился на брандер. Раскланялся с начальством этого самоубийственного судна. Ответили вежливо, но с достоинством. Прошлись по палубе, заглянули в тесный трюм. Пока шло совещание — тут постарались изрядно. Почти все забито горючими материалами. Удивился, увидев даже явно пороховые бочонки. Правда какие-то странные — разводы на клепках, обручи ржавые... — Мастер Роде сказал, чтоб я вам выдал порох — а его и так у вас полно! — сказал игрок. Гриммельсбахер поморщился — с палубы доносился какой-то странный хруст и лязг. Прикинул что лучше сделать... — Паршивого качества он, потому нам его и отдали. А для доброго взрыва нужен хороший — любезно ответил седой. — Ясно. И чтоб взрыв был не сразу и вся горючая дрянь посыпалась шведам на головы... — И да, господин мастер над пушками борта, нам нужно, чтобы хватило времени унести ноги на безопасное расстояние от этого костерка с мачтой, но чтоб желто-синим не успеть ни потушить его, ни с якоря сорваться. — Понял! Тогда делаем так... И Гриммельсбахер изложил свой план, поглядев на шлюпку с мачтой, что была пришвартована к брандеру и являлась спасением для экипажа. Вспомнил совет боцмана, велел прорубить отверстия в трюм. Смолу из бочек вылили, старательно намочив и хворост и солому, заодно приклеив ее и сдувать ветром соломины перестало, с 'Милой подавальщицы пива' притащили три бочонка с порохом (ну не самым хорошим, но для хорошего бабаха сойдет!). Прикинули так и эдак, выбрали лучшее место для размещения этого подарка, и игрок собственноручно вставил в просверленные отверстия фитили — вот тут не жадничал, лучшие выбрал. Потом завалили бочонки соломой — самой сухой из всего здоровенного воза, перед этим сильно поодаль — на конце мола, посреди воды, проверив как работают имеющиеся на борту у капитанов огнивы и как загорается солома. Оказалось, у седого есть куль специально приготовленного трута — для облегчания поджога. Все работало отлично. Вытанцовывалась такая схема работы — брандер по возможности незаметно подходит к шведскому флагману, втыкается в него с ходу — для чего сейчас присобачили несколько острых железяк на манер кинжалов к борту — хоть швед и из дуба, а на ходу должно впиться и прицепить намертво друг к другу оба судна, дальше трое из экипажа, что поздоровее успевают закинуть цеплючие кошки, стараясь прихватить за такелаж шведа острые крючья, четверо — чтоб с запасом, зажигают солому на палубе и все сваливают в спасительную шлюпку, где их уже ждут остальные четверо. Ну а дальше — вся надежда на парус, весла и скорость. Шведы, вполне вероятно кинутся на брандер — они достаточно дубоголовые для такого, вот огонь на палубе и должен помешать. А там схватится и та солома, что внизу в трюме и вместе с хворостом даст жар, достаточный, чтоб фитили пыхнули. Ну и кончится тарарамом и огненным дождем на шведские глупые головы! Борт у кравеля толстый, но если порох подаренный не совсем дрянь — то может и проломить взрывом. Ну а не проломит — так зато выстрелит из старого корыта огненным градом. Провозились долго, но сделали все, как хотели. К полуночи на борт брандера поднялись ещё десять человек. Они приходили по одному, по двое, молча, без лишних слов. Гриммельсбахер стоял у борта 'Милой подавальщицы пива' и смотрел, как они собираются на палубе обречённого корабля. Среди них был самый старый матрос с заплетённой бородой. Был и помор с суровым лицом, который перекрестился, поднимаясь по трапу. Был... Гриммельсбахер пригляделся. Нет, показалось. Юнги среди них не было. А ведь слышал днем, что юнга просился! Он нашёл мальчишку на баке, где тот сидел, обхватив колени, и смотрел на огни гавани. — Ты почему не там? — спросил Гриммельсбахер, присаживаясь рядом. Нильс поднял на него глаза. В них не было слёз — только усталость и что-то ещё, похожее на обиду. — Капитан не взял, — сказал он тихо. — Сказал, мал ещё. Сказал, на брандере нужны те, кто уже пожил, а мне ещё жить и жить. — Он помолчал. — А я не хочу жить, если все остальные умрут. Гриммельсбахер не нашёл, что ответить. Он просто сидел рядом, пока мальчишка не уснул, привалившись к мачте. Ему не спалось и места себе не находил. И чертова подвесная койка не манила. Потому спокойно уступил ее какому-то датчанину — после погрузки на корабли всех новонанятых и приведенных Роде королевских моряков и солдат яблоку было негде упасть. Встали все за два часа до рассвета. В гавани было тихо, только плеск воды о борта да скрип снастей. Туман стоял стеной — густой, молочный, такой, что с носа почти не видно было кормы. Идеально. Вестовые собрали всех офицеров на 'Милой подавальщице пива'. Роде появился на палубе флагмана последним, когда все уже были на местах. Он был в старом камзоле, без доспехов, с саблей на боку и пистолетом за поясом. Лицо спокойное, глаза — как лёд. — Господа мои! — оглядел присутствующих капитанов и офицеров (добавились еще четверо датчан, которые сейчас были переодеты и не выделялись из общей массы и пара самоубийц с брандера). Роде присел на корточки и понизив голос сказал, раскладывая на чисто мытых досках веревку изгибом и три морских продолговатых сухаря: — Нынче стало мне известно, что шведы стоят на якорях и, если мы не замедлим с выступлением, то к следующим склянкам уже будем у них в гостях. Вот это — их флагман 'Финский волк' (ткнул пальцем в самый большой сухарь). Ваша задача — тут он посмотрел на обоих с брандера — запалить его как следует. От вас зависит половина дела. Следом мы все кучей атакуем вот этот карвель 'Синий дракон' (палец показал на второй сухарь). Первой волной идут наши старые абордажные команды, после захвата палубы на него высаживаются ваши люди и мои пушкари — он поглядел на датских офицеров. Те кивнули. Видно было, что они уже знают, что будут делать. — Вместе с нашими пушкарями, что пойдут с моего корабля и 'Веселой невесты' необходимо тут же открыть огонь по флагману. Заткните ему глотку! Он нам может испортить всю обедню, не допустите этого! Датчане опять кивнули. — После этого, господа, надо сделать такое, чего мы раньше не делали еще — абордажные команды возвращаются на суда, и мы повторяем то же самое еще раз — напав на последнюю карвель 'Ангел с огненным мечом'. Он самый малый из трех, на нем меньше всего солдат, но они уже успеют вскочить с коек и, может быть даже — получить оружие, а мы уже устанем. Но захватить эту лохань необходимо — для каперства он великолепно подходит! Поэтому тут и новонабранные в дело двинут! По расчету времени и сил — справимся. И последнее — никому с трубками на призы не соваться, увижу у кого в пасти трубку, пусть даже и не зажженую — собственноручно выкину за борт. Вместе с трубкой. И никакого лязга, и шума в походе. Понятно? — Понятно, господин капитан! — отозвались офицеры. — По местам, — сказал он негромко, но так, что его услышали все. — Брандер идет первым, держаться рядом в пределах видимости фонарей на корме. Остальные — за ним, порядок определен уже, знаете, но не высовываться. Как только брандер сцепится с флагманом и полыхнет — заходим с обеих бортов ко второму и потом третьему, как сказано. Помните: корабли нам нужны целыми. Огонь — по такелажу и палубе флагмана, но не по двум остальным. Кто подожжёт приз без приказа — сам будет гореть в аду. Всё ясно? Никто не ответил. Да и не нужно было. — Тогда с Богом! — сказал Роде и перекрестился. Молиться не предложил, видно уже это сделал раньше. Корабли выходили из гавани один за другим, бесшумно, без барабанов и дудок. Только скрип уключин да плеск вёсел — на вёслах шли, увлекаемые шлюпками, чтобы не поднимать паруса раньше времени и не шуметь. Негромкие команды на выходе из гавани, шуршание парусины, стук поднимаемых на борт лодок, негромкий топоток гребцов по палубе и рывок корабля — приняли ветер и пошли куда быстрее. Туман скрывал их уже от берега, и берег скрывался от них. Гриммельсбахер стоял у орудия на 'Милой подавальщице пива' и смотрел вперёд, туда, где в молочной мгле едва угадывался силуэт брандера. Старый бойорт шёл первым, чуть в стороне, и его тёмный корпус почти растворялся в тумане. На его палубе двенадцать человек молчаливые, сосредоточенные, готовые поджечь смертоносный груз, когда придёт время. Игрок на таком удалении не видел их, но почему-то был уверен, что они не дрожат. — Скоро уже и шведы будут, — тихо сказал Роде, подойдя к пушкам. Верные люди видели их вчера. Они не ждут нас, чинятся после боя. Он помолчал. — Сегодня мы покажем им, что значит иметь дело с 'морским атаманом' московского царя! А ты постарайся снести побольше этих мерзавцев с железяками. Если все получится — мы устроим погром их торгашам! И нам будут нужны свои люди на призы! Как считаешь, чем заряжены пушки у шведов? — Считаю, что ядрами, они же ждут, что мы снова вылезем в море и, судя по всему, приказ у них топить нас всех — уверенно сказал игрок. — Тогда сами себе нагадили. Ну что ж, поглядим, что лучше вблизи — наша картечь или их ядра! И усмехнулся, отходя. Туман впереди начал редеть. Гриммельсбахер до боли в глазах вгляделся в серую мглу — и увидел смутные силуэты трёх больших кораблей, стоящих на якоре у берега. Шведы. Ближе, чем он думал. Гораздо ближе. Его пушкари тоже таращились в белесую мглу. Брандер внезапно словно рванул вперед, набирая ход и отрываясь от каперской колонны, на нем прибавили парусов, не иначе. Шведский флагман стоял мористее своих подчиненных и выделялся размерами. Брандер на всех парусах несся вроде бы мимо него, но в последний момент свернул и стремительно стал сближаться. Было так тихо, что журчание воды и шум ветра в такелаже не заглушили тревожный оклик на чужом языке. Вахтенные спохватились поздновато! И тут же громоподобный удар — корабли столкнулись. Какой-то тошный треск, вопли из десятка глоток! Вахтенные забили тревогу. 'Милая подавальщица пива' изящно довернула свой бег к берегу. Рот у игрока пересох от волнения — что-то долго не вспыхивает огонь у борта 'Финского волка'! Совсем плохо — там стеганули слух несколько выстрелов и вопли усилились... Ну, когда же, солома отсырела что-ли? И тут же стало не до того, паруса матросы быстро сворачивали, по свистку боцмана. Карвель приближался, заслоняя все собой — и скоро 'Милая подавальщица пива' гулко стукнулась борт о борт, качнув всех на палубе. — Господа мои, вперёд! — гаркнул Роде. Огонь по такелажу и палубе 'Волка', но другие корабли не топить! Они нам нужны целыми! Командир орудий борта рявкнул команду — и 'Милую подавальщицу пива' ощутимо качнуло отдачей, стукнув о высокий борт карвеля. На флагмане шведов кто-то взвыл истошно. Барабан ударил — на этот раз громко, яростно, и его дробь разнеслась над водой, как сигнал к началу конца. Или начала чего-то нового. За спиной топот и лязг оружия — абордажники, стоявшие уже наготове рванули резать сонных врагов! Сзади, за кормой — такой же гулкий стук, один, второй, третий качнул карвель с другой стороны, с замедлением — четвертый — корабли каперов облепляли добычу со всех сторон, как собаки — кабана, сбрасывая на палубу военного корабля своих головорезов. На палубе вахтенных снесли шутя и ринулись вниз стремглав. Задача была простая — оружие хранится в специальных местах, его выдают только перед боем и сейчас важно было отрезать безоружных от аркебуз и сабель с топорами! И крюйт камера с порохом — тоже первоочередная цель! Внезапно сзади словно солнце взошло — так осветило все вокруг! Брандер, наконец, полыхнул! Да так мощно, что вроде на расстоянии теплом пахнуло! Или показалось? Уловил краем глаза движение сбоку — глянул — и удивился! Не пойми откуда взялась бригантина норвежца Дитрихсена и сейчас она — уже со спущенными парусами на веслах быстро подгребала — одна! — к корме третьего шведского боевого корабля. Странно, они должны же тут быть, с той стороны 'Синего Дракона' по регламенту? Бригантина с треском пхнула стоявший на якоре карвель. Ор на корабле рядом заглушал все звуки, потому что там творилось было не вполне ясно, но что эти черти делают? Им же не забраться на корму шведа — высокая она слишком! И словно услышали мысли пушкаря — только рот осталось разинуть — кто-то шустрый из команды каперской держась за конец длинной деревяхи — чуть не бегом побежал по вертикальной стене кормы шведа! А, с другой стороны, на палубе бригантины, эту деревяху держат четверо, а то и пятеро, помогают смельчаку взбежать по обшивке вертикально вверх! И окошко открыто на корме! Странный шест и вообще словно у бродячих акробатов трюк! Да это же весло! Точно — обычное весло! Смельчак ухватился за подоконник, отпустив свою деревянную опору, чуть не сорвался вниз, заскреб ногами — что-то мешало ему влезть в каюту. Тут же лопастью весла ему поддали под зад и от этого дружеского тычка он сразу влетел в окно! И — как показалось на секунду Гриммельсбахеру — тут же вылетел из окна обратно вон! Хотя нет — на парне с бригантины была синяя рубаха и коричневые портки, а у того, кто сейчас шмякнулся на палубу Ханса — было белое все. Не иначе прохвост вышвырнул вон хозяина каюты, а это точно или офицер видный или даже сам капитан! Ого! Вот они что натеяли — обезглавить сопротивление желто-синих! Белый силуэт, вылетевший из окошка и упавший на палубу бригантины попытался было встать, но его тут же придавили несколько накинувшихся каперов. А следом в то же окно, уже без всякой акробатики, шустро полезли люди Дитрихсена, откуда там взялась веревка и чем она там держится — пушкарь не успел заметить. Но по ней браво и ловко лезли камарады — один, второй, третий. Они прыгали внутрь, в темноту каюты, и оттуда доносился звон стали, треск ломаемой мебели и отчаянная ругань на нескольких языках сразу. Гриммельсбахер не успел додумать эту мысль до конца — с палубы третьего шведа донёсся такой рёв, что стало ясно: там сейчас решается судьба корабля. — Заряжай на картечь! — рявкнул своим пушкарям. Те отработанно засуетились, без лишних движений споро готовя дудки к следующему залпу. — Что там у Дитрихсена? — крикнул Роде, не оборачиваясь. Он стоял у борта, внимательно глядя на палубу 'Финского волка', явно выгадывая момент для решения о дальнейших действиях. Там, ярко освещенные бьющим с брандера столбом огня метались черные тени, доносились резкие, громкие команды и топот. Ситуация могла поменяться в любую минуту — в пользу или вред начинанию. Здесь, на 'Синем Драконе' было похоже, что все уже и заканчивается благоприятно, а вот с флагманом обстояло дело куда хуже. Своим бортовым залпом он вполне может снести сразу два-три мелких суденышка Роде, только вот для этого надо опустить стволы орудий ниже, и капитан каперов внимательнейшим образом глядел именно на то шевелятся ли основные жерла. То, что с высокого борта тявкнуло несколько мелких орудий и даже кого-то цапануло — было не столь важно. Да, на флагмане пожар, но пушкари не занимаются его тушением — сейчас они стучат киянками, загоняя под лафеты кулеврин деревянные клинья. Но что-то не шевелятся пушки. И люки частью вообще закрыты... За спиной звонко и внезапно задудел рожок. Отозвались на остальных судах такие же — и 'Медведь, лошадь и бык' и на 'Святой Пётр с расщепленным веслом', которые причалили к 'Дракону' с той стороны и оттуда доносились такие звуки, будто там рушили сарай. Датские солдаты и матросы, которых привел Роде, по этому сигналу валом повалили через борт капера, полезли на атакованный и уже, судя по всему, захваченный карвель. Карстен недовольно обернулся, приказа об этом он не отдавал! — Полагаю, моей команде уже пора занимать свои места! — иронично и нахально глядя водянистыми голубыми глазами заявил один из прибывших от Покровителя офицеров. Одет он был скромно и неброско, но держался явно с достоинством. — Вы торопитесь и действуете без распоряжения! — явно рассердился Роде. — Ну не отзывать же ребят обратно, они уже там! Сейчас доберемся до орудий и добавим по 'Волку'. А остальные наши ребята рвутся и 'Ангела' взять на абордаж, просто выскакивают из панталон! Не лишайте их маленького удовольствия! Христиан определенно хотел сказать какую-то резкость, но, к удивлению всех — сдержался. Только кивнул. Наглец широко улыбнулся и ловко полез за своими солдатами. То, что в корабле еще шла драка было слышно, но очень похоже, что шведы не успели вооружиться и сейчас отчетливо доносился рев убиваемых. — С 'Волка' шлюпку спускают! — крик с мачты из вороньего гнезда. Надо же — парень там так и сидит... — Юнга, квартирмейстеру приказ — возвращаться с палубной командой обратно на наш корабль! Время атаки на 'Ангела'. Дуй мигом! Пушкам и мушкетам — огонь по шлюпке 'Волка'! — Да, капитан — тонкий мальчишеский голосок и мальчишка ящерицей скользнул наверх. — Моим стволам не попасть, близко-низко! — тут же отозвался Гриммельсбахер. — Тогда огонь по палубе! Мушкеты на камбузе — бить по гребцам на шлюпке! — Делаем! — и тут же грохот выстрелов — наготове были. Смотреть некогда — но тут краем глаза увидел — вокруг шлюпки взлетели фонтанчики всплесков — легкие пушечки 'Веселой невесты' как раз достали! Ага, а эта пальба явно с 'Трех страусиных перьев' — там не такие толковые стрелки, осыпь всплесков широка, но все равно что-то и по шлюпке летит — вон точно видно — весло перебило, швед со скамейки привстал и в воду свалился кульком. Не важно — то ли кто-то удрать захотел или отчаянные сорви-головы по приказу сурового капитана отправились оттягивать в сторону пылающий брандер — не суть важно. В любом случае — надо их остановить. — Они открывают порты на 'Волке' — полный тревоги крик сверху. Черт! А вот это совсем нехорошо! Хоть и враздрай не одновременно задираются вверх тяжелые крышки, закрывающие амбразуры пушек в борту — но открываются! Значит, совсем скоро орудия влепят с близкой дистанции по каперским скорлупкам! Осталось им выдвинуть стволы и бабахнуть! — Правый борт! Огонь беспрерывно по открытым портам! Эй, на 'Невесте'! А ну-ка огонь правым бортом по 'Волку'! — Есть, господин Роде! Быстрее парни, быстрее! Огонь по готовности! — добавил в общий шум и крик и свою лепту Гриммельсбахер. Сам кинулся к своей любимой кулеврине, что имела свое имя 'Серпента'. Подал знак камарадам в расчете орудия, наводя — чтоб подбили чуть-чуть вправо и клин добавили тонкий. Застучали деревянные молотки. — Хорош! Махнул рукой, чтоб отскочили и сунул запальный фитиль в порох. Ударило громом по ушам, а игрок уже кинулся к другим пушкам. Канонир на соседнем орудии — мастер, проверять не надо, а вот на третьем — новичок, так-то стреляет хорошо, но в бою торопится и потому глянуть — как навел? Чуть поправить — и огонь. Пробежал вдоль строя своих орудий, вернулся к первой. Ее уже банят, готовят к следующему выстрелу — не зря натаскивал парней, умеют. По палубе топот ног — с шведского карвеля возвратилась абордажная команда, вроде все живы, хотя у квартирмейстера на его широкой роже расплывается свежий синячище на поллица, хотя какое там лицо — рожа — она рожа и есть. Что-то обиженно толкует капитану, тот отмахивается, 'дескать все позже'! Третий залп по горящему 'Волку' Гриммельсбахер сделать не успел — за флагманом величественно взметнулся в небо столб огня, увенчанный шапкой дыма. Громыхнуло как-то даже и тише, чем от ближних пушек. Но очень солидно и как-то добротно. И необычно — давно такого не слыхал! Тряхануло корабли волнами, еле устояли на ногах, а флагманский швед как-то вдруг перекосился и словно осел носом в воду. — Брандер рванул! — загорланило несколько человек. А то другие не догадались! Вон как все осветилось странным оранжевым цветом от пылающего гриба, выметнувшегося в небо! С борта 'Финского волка' бахнула одна пушка. Ядро ушло куда-то в сторону и вверх. Остальные пока молчали, поди пойми — то ли ждут, пока поврежденный корабль перестанет грузно раскачиваться, то ли удрали — вон кто-то в воду с кормы прыгает, то ли расчеты кулеврин скосила влетевшая в открытые порты картечь, то ли все сразу. Доклады от орудий — готовы! Скосил глаза на капитана — а тот самозабвенно орет команды в полный голос — и матросы уже на мачтах, паруса распускают, сейчас по всему видно — на помощь к Дитрихсену пойдем! — Огонь! — поспешно рявкнул игрок. Все же чуточку не успели и то, что 'Милая подавальщица пива' стронулась с места прицел сбило. Ладно, неважно, глядишь краешком что в открытые люки и влетело! — Гриммель! Сейчас ты должен с парой человек крюйт камеру на 'Ангеле' проверить. Возьми кого толкового и чтоб драться умели! — Понял господин капитан! — отозвался игрок. Не совсем понятно — что капитан хочет, но взять под присмотр чужую крюйт камеру — всегда полезно! — И помни про 'Марс' — непонятно добавил Христиан и все, уже другим занят. Гриммельсбахер глянул поверх своей любимой пушки, Да, стрелять было несподручно — изрядно побитая шлюпка, потеряв треть бывших на ней людишек, уходила теперь к берегу, а его орудие смотрело гораздо выше. Он видел, как вокруг лодки взлетают белые фонтанчики — это 'Весёлая невеста' и 'Три страусиных пера' били по ней из своих лёгких пушек. Один всплеск, словно стая рыб выскакивает из воды дружно, второй, третий... И вдруг лодка вильнула, весла вразнобой ударили по воде, дробя огненные блики, словно плыла в жидком огне, взметнулись вверх без всякого ладу, и она закружилась на месте. Кто-то из гребцов упал за борт, другие бросили весла и схватились за оружие, были у них там аркебузы — но что они могли сделать против ядер и картечин? — Есть! — заорал кто-то с марса. — Попали! Шлюпка медленно разворачивалась, теряя ход. С неё бахнула пара мушкетов, по звуку судя, но это было уже неважно — она больше никуда не шла. Роде проводил её взглядом, кивнул каким-то своим мыслям и обернулся к командиру орудий борта: — Хорош по шлюпке. Теперь что надо сделать по 'Ангелу'. Как только свалимся на абордаж — ты к крюйт камере! И чтоб никто туда не лез. Говорю о наших проходимцах — но и шведов тоже не пускай! Гриммельсбахер кивнул и, не тратя времени на разговоры, махнул рукой двум канонирам — молодым парням с обожжёнными руками, и холодными глазами, которые уже не раз показали свою толковость. Они поняли без слов: один подхватил саблю, второй — топор, и оба двинулись за игроком к борту. И тут с небес посыпался огненный дождь! Игрок видел, как взорвалась мина из бочонков с порохом на брандере, довелось увидеть, как столб огня взметнулся в небо — не просто пожар, а настоящий гриб, ярко-оранжевый, с чёрной шапкой дыма. Тогда ударило так, что уши заложило, и палуба под ногами качнулась, будто море решило встать на дыбы. А теперь, все, что взметнуло в воздух с обреченного брандера повалило обратно. Старый бойорт вывернуло наизнанку, судя по обилию горящей дряни, которая щедро валилась — большей частью, к счастью — в воду, но и на корабли густо сеяло искрами, углями, горящими щепками и кусками пылающих досок! Щедро политое смолой — все это еще и было липким. Выглядело это словно королевский фейерверк — Гриммельсбахеру рассказывали приятели о такой красотище в небе, дорогущей, но впечатляющей, сам он не видал — но тут это впечатляло! — От души постарались! — подумал про себя пушкарь, представляя =— что творится на шведском флагмане. Вот там точно был — Ад! Он схватился за орудие, чтобы не упасть, Роде заложил крутой поворот и теперь 'Милая подавальщица пива' стремительно рассекала огненную воду сближаясь с последним шведским кораблем. Ударило снова по ушам, и пушкарь в этот момент увидел, как от горящего флагмана во все стороны полетели обломки. За спиной — как только Роде отчалил от уже захваченного 'Синего Дракона' и открыл вид на 'Волка' датские королевские канониры разрядили орудия по уже тонущему флагману, добивая тех, кто еще мог сдуру пальнуть с горящего гиганта. А сверху сыпался огненный дождь! Это было красиво и страшно одновременно. Пылающие доски, куски рангоута, обрывки парусов — всё это взмыло в воздух, крутясь и кувыркаясь, и теперь сыпалось вниз, на палубы каперских кораблей и шведских кравелей, на воду, даже и на берег, хотя тот был совсем не близко! Мелькнула мысль, что пороховая мина на брандере была несколько слишком мощной! Но с другой стороны — на воде каким будет взрыв сухопутный пушкарь понятия не имел, с землей раньше только имел дело. А на воде оно иначе выходит! Ну да, перестарался, есть такое, но и под пыткой бы он в этом не признался! Некоторые ошметья были совсем небольшими — щепки, тонкие тлеющие головни, — но другие... Гриммельсбахер видел, как целая мачта 'Финского волка', объятая пламенем, медленно, словно нехотя, заваливается в сторону. Неподалеку на палубу грохнулась тяжко подняла тучу искр и дыма здоровенная доска. Кто-то закричал — не от боли, а от неожиданности. Игрок видел, как двое каперов оттаскивают в сторону от фальшборта третьего, у которого тлел рукав. Пламя быстро сбили — кто-то набросил на него мокрую парусину, — но лица у всех были перекошены. Вряд ли кто из них раньше видел что-то подобное такому огненному дождю. А с неба всё продолжало сыпаться. Горящие обломки падали на палубы, шипя и дымясь, прожигая паруса, оставляя чёрные следы на досках. Один кусок, размером с колесо телеги, рухнул прямо на ют 'Милой подавальщицы пива', проломив перила и застряв в досках. Гриммельсбахер бросился туда вместе с двумя канонирами — они вылили на него ведро воды, и обломок зашипел, выпустив облако пара. — Все целы? — крикнул боцман, пробегая мимо. — Целы! — отозвался кто-то. — Но паруса прожгло, зараза! На 'Ангеле' было хуже. Гриммельсбахер видел, как там вспыхнул парус на бизань-мачте, и матросы, отложив оружие, кинулись тушить. Шведы, которые только что сдавались, теперь стояли рядом с каперами и помогали сбивать пламя — не из любви к врагу, а потому что понимали: если загорится всерьез и рванет порох, то всем конец. Игрок смотрел и вдруг почувствовал, как что-то горячее упало ему на плечо. Он машинально смахнул это рукой — это была маленькая тлеющая тряпочка, которая оставила на камзоле чёрную дыру и запах горелой ткани. — Вот дьявол, — пробормотал он и вдруг рассмеялся. Не от веселья — просто от облегчения. Он был жив и цел. Корабль были цел. Они, похоже, победили. А с неба всё ещё сыпались обломки — последние, медленные, самые мелкие, тлеющие, шипящие, падающие в воду и на палубы. Канонир стоял у борта, смотрел на это и думал: вот оно, оказывается, каково это — быть капером. Не только сабли, пушки и абордаж. Ещё и горящие доски, падающие с неба. И запах горелой ткани на собственном плече. Он обернулся. Роде стоял на юте, глядя на тонущий 'Финский волк', и лицо у него было спокойное, как у человека, который уже видел всё это раньше. Может быть, и не раз. Рядом с ним нетерпеливо переминались с ноги на ногу и не замечали эти признаки своего нетерпения трое датчан — офицеры из будущего экипажа кравеля 'Ангел с огненным мечом'. Их подчиненные лезли и лезли из трюма, строились тесной толпой за своими командирами. Канонир глянул в сторону третьего корабля. Там, на палубе, уже не было слышно боя — только редкие выстрелы и крики. Бригантина Дитрихсена стояла борт о борт с 'Ангелом', и по вантам и канатам с неё перебирались люди — уже без всякой акробатики, обычным порядком. Норвежец своё дело сделал. Много времени не прошло, а 'Милая подавальщица пива' уже сцепилась с 'Ангелом', и перебраться на палубу шведа было делом нескольких секунд. За спиной взвыл рожок и куча датчан толпой кинулась на вражеский корабль, который теперь был уже их судном! Там всё ещё на носу и на краю кормы у самых перил шла драка — глухая, вязкая, без криков, какая бывает, когда люди уже переломили ситуацию в свою пользу и враг практически сломлен. Канонир не стал ввязываться. Он знал, куда идти: люк в трюм был на корме, за грот-мачтой, и он быстро повёл своих людей туда, коротко кивая каперам, которые уступали дорогу. Наверху уже все было кончено, шведы сдались, да их и было немного. Да у них и выбора не было — голыми кулаками против сабель и топоров не навоюешь! А оружие получить они не успели. Трюм 'Ангела' был меньше, чем на 'Драконе', и суше — видно, шведы содержали его в порядке. Канонир ссыпался по трапу, держа фонарь со свечкой над головой, и почти сразу упёрся в дверь крюйт-камеры. Она была приоткрыта. Он толкнул её — и замер. Внутри, на бочке с порохом, сидел шведский офицер. Молодой, белобрысый, в расстёгнутом камзоле, со здоровенным пистолетом в руке. Видно было, что камзол был напялен в спешке. Но рука, державшая оружие не дрожала. Пистолет этот смотрел прямо в грудь Гриммельсбахеру. — Стоять, — сказал офицер по-немецки, с сильным швабским акцентом. — Ещё шаг — и мы все взлетим. Здесь пороха на полторы сотни дальних выстрелов. Хватит, чтобы разнести этот корабль к дьяволу. Гриммельсбахер замер. Канониры за его спиной тоже остановились. — Мы пришли не убивать, — сказал игрок, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы пришли проверить, что тут никто не сунется с огнём. Приказ капитана Роде! — У тебя в руках фонарь! И в нем огонь. Так что ни шагу вперед! Стой, где стоишь! — выпалил растрепанный швед. — Мы не затем пришли! — Я знаю, зачем вы пришли, — офицер криво усмехнулся и с горечью добавил. — Вы пришли взять мой корабль. Что ж, берите. Он уже ваш. Он кивнул на пистолет: — Но, если кто-то из ваших дураков сунется сюда с огнём — я выстрелю. И тогда не будет ни корабля, ни приза, ни вас, ни меня. Гриммельсбахер медленно опустил фонарь. Пламя за тонкими пластинками слюды дрожало, отбрасывая длинные тени на стены. Он огляделся — увидел за спиной офицера темное окошко — с настоящим стеклом! — Уберите пистолет, я знаю порядки в арсеналах и поставлю фонарь в световое окошко у вас за спиной! — сказал он тихо: — Мы не собираемся взрывать корабль. Нам нужен 'Ангел' целым. И вы нам нужны живым — как пленный. Капитан Роде не убивает сдавшихся. Канонир отдал фонарь своему подчиненному, который потолковее. И распорядился пройти вокруг крюйт — камеры и поставить его на световое окно — за стеклом огонь безопасен! Подчиненный кивнул и вскоре окно осветило хранилище пороха, офицера — шведа и стоящего в дверях игрока. Офицер смотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг рассмеялся — коротко, горько. — Капитан Роде. 'Морской атаман' московского царя. Он покачал головой: — Я слышал о нём. Говорят, он сумасшедший. Потому что он запросто сжёг 'Финского волка' и не побоялся подойти к трём кравелям с шестью корытами. — Он не сумасшедший, — сказал твердо Гриммельсбахер: — Он просто очень хороший капитан! Офицер помолчал. Потом медленно опустил пистолет. — Ладно. Он тяжело встал с бочки. — Я сдаюсь. Но не вам. Он указал взглядом наверх — Отведите меня к вашему капитану. Я хочу посмотреть в глаза человеку, который все это сделал. Ему я и отдам шпагу. — Ключ от крюйт-камеры у вас? — Да. И закрыв дверь офицер щелкнул запираемым замком. — Парни, охраняйте дверь. Ты — верни фонарь. Никого не пускать! Все ясно? — Ясно, мастер! На палубе 'Ангела с огненным мечом' бой уже закончился. Шведы, полуодетые, растрепанные, многие — окровавленные, но не похоже, что тяжелораненые сгонялись в кучу на бак. Некоторые из них явно радовались, что живы, лругие глядели исподлобья, с ненавистью. Роде стоял у грот-мачты, глядя, как его люди сгоняют пленных на бак. Он обернулся, когда Гриммельсбахер подвёл к нему белобрысого офицера. — Это кто? — спросил Роде, оглядев пленного с головы до ног. — Офицер с 'Ангела', — сказал Гриммельсбахер. — Сидел в крюйт-камере с пистолетом. Хотел взорвать порох, если мы сунемся с огнем сдуру. — Это разумно! Роде посмотрел на шведа. Тот выпрямился, стараясь держаться достойно, но было видно, что он нервничает — пальцы теребили полу камзола. — Как вас зовут? — спросил Роде. — Лейтенант Ганс фон Штокхольм, — ответил швед. — Лейтенант Ганс фон Штокхольм, — Роде кивнул. — Вы сделали всё правильно. Не пустили дурака с огнём в порох. Спасли своих людей и правильно оценили ситуацию. Это делает вам честь! Он помолчал. Потом неожиданно усмехнулся уголками губ и сказал: — Если бы вы взорвали корабль, я бы вас убил. Но вы не взорвали. Значит, вы не дурак! Я оставляю вам вашу шпагу. — Он повернулся к Гриммельсбахеру: — Отведите его на 'Милую подавальщицу'. Под присмотр. И крюйт-камеру заприте. Ключ — мне. — Есть, капитан. Вот ключ! Роде отвернулся и пошёл к борту. Гриммельсбахер проводил его взглядом и только сейчас заметил, что с 'Финского волка' всё ещё доносится треск огня. Флагман горел, кренясь всё сильнее. Он уже не пытался стрелять — пушки молчали, хотя порты орудийные и были отрыты, и только редкие фигурки ещё метались по палубе, пытаясь спастись. А там всё было страшно. Брандер отдал всю ярость огня карвелю и тот полыхал вовсю, и огонь перекинулся на мачты и паруса, которые так и не успели распустить. Горели паруса, горели надстройки, и оттуда доносились крики и вопли, совсем не боевые, а те, которые люди издают, когда вокруг творится ад кромешный. Перед неминуемой гибелью так вопят! Игрок видел, как с высокой кормы 'Волка' прыгают в воду маленькие фигурки — кто-то в камзоле, кто-то просто в рубахе и портках, их ярко освещало пламя. Некоторые пытались плыть к берегу, другие в отчаянии гребли к уцелевшим кораблям, но видно было, что плавать из них многие просто не умеют. А потом 'Финский волк' начал тонуть. Медленно сначала, грузно, заваливаясь носом вперёд, как огромный, но смертельно раненый гигант. Вода заливала открытые порты, шумно врываясь внутрь корпуса, шипела, встречаясь с огнём, и над морем поднялся столб пара — белый, густой, смешанный с дымом. Он уходил под воду все быстрее и быстрее. Вскоре от флагмана осталась только корма, торчащая из воды, и обломки, плавающие вокруг. Роде стоял у борта, глядя на это. Лицо его было спокойным. — 'Волк' своё отвыл, и брандер тоже. Он своё дело сделал — отвлёк их на себя. И у нас два отличных приза. Это победа. Он замолчал, глядя на горящий шведский флагман. Канониру показалось, что в глазах капитана мелькнула тень — не жалости, нет. Скорее, что-то похожее на уважение к врагу, который до последнего не спускал флаг. — Жалко, — сказал он тихо, так что его услышали только те, кто стоял совсем рядом. И добавил чуток погодя: — Хороший был корабль. Тут же шумное пыхтение и топот. Дитрихсен — весь мокрый, в порванной рубахе, но с такой довольной физиономией, что Гриммельсбахер невольно усмехнулся. — Ну что, Христиан, — сказал норвежец, спрыгивая на палубу и радостно скаля зубы: — Три из трёх! Неплохо для одного утра! — Неплохо, — согласился Роде, тихо улыбнувшись. — Сгорел, — кивнул Дитрихсен на торчащую корму 'Финского волка'. — Да! Что же... Пора и честь знать... Уходим, — сказал он наконец: — Призовые команды высажены на 'Дракона' и 'Ангела'. Пленных согнали в трюм. Раненых — на 'Милую подавальщицу'. — Христиан — с 'Волка' еще можно кое-что ценное поднять. Я сам глянул — пяток орудий, что полегче и всяких мелочей прорва. Там одних бочек и бочонков всплыло два десятка! Мои ребята уже ловят! — Хорошо, командуй сбором добра! Долго просить норвежца не надо было — ограбить кого-нибудь для него всегда было радостью и удовольствием. Тут же обе шлюпки с корабля Роде были спущены на воду и погребли азартно к торчащей корме. Командир орудий борта глянул — все скорлупки с эскадры сейчас неслись к затонувшему кораблю, аж весла гнулись! Вздохнул глубоко, воздух становился заметно теплее — солнце вставало и рассеивало туман окончательно, правда пороховой дым еще стелился над — тут игрок усмехнулся — привычное 'поле боя' не годилось для морских условий. И как-то — без выстрелов — стало тихо. Нет, конечно, орали командиры, свистели боцмана, ругались матросы — от 'Волка' доносился гомон и стук дерева о дерево, но по сравнению с недавним громом — это как-то пострадавшими ушами воспринималось почти как тишина. Боцман зло бурчал себе под нос, когда одна из шлюпок с 'Милой подавальщицы пива' обернулась непривычно быстро — притащив на буксире невезучую лодку с 'Финского волка'. Там вповалку, в самых нелепых позах в красной воде валялись друг на друге шесть шведов. — Дырявая сильно, зато большая! — доложили снизу добытчики. Юнга побежал за деревянными чопиками, которые как раз и были предназначены для затыкания дырок от картечин и мушкетных пуль, а добытчики уже ошвартовали трофей к борту своего корабля и шустро унеслись прочь. Очевидно, были уверены, что там — с кормы — возьмут что-то куда более приятное и ценное. Канонир с первого же взгляда убедился, что кроме мертвяков и трех весел более ничего на трофее не было. — Что так сердишься? — спросил канонир у непрестанно ворчащего боцмана. — Да в моей койке прогорела мало не треть и теперь шить ее — не перешить! Свою глянь — может тоже пострадала! Гриммельсбахер спохватился, поспешно нашел и развернул свою — подвесные койки перед боем свертывали в тугие скатки и привязывали рядком крепко к фальшборту со стороны палубы — ядро сверток парусины, разумеется, не удержит, зато от проклятущих щепок, в которые при попаданиях разлетались доски — вполне спасал. Выдохнул с облегчением и поблагодарил святого Варсонофия — да явно добавилось подпалин — но мелких и не прожженых насквозь. Спать можно, насколько это получается в раскачивающейся скорлупе... Хотел было пошутить солено над дырявой койкой, в которую будет вываливаться задница приятеля — но увидел, что боцман совсем не в том настроении, и потому — воздержался от веселого солдатского юмора. Порядок его пушкари уже навели, надо бы надраить пушки и снаружи, но сейчас важнее было другое. Шлюпки уже возвращались одна за другой, тяжело оседая под грузом. Игрок стоял у борта, помогая вытаскивать людей — мокрых, дрожащих, с обожжёнными руками и лицами. Кто-то из них был полностью одет, кто-то в простой рубахе и одних портках, но сейчас это не имело значения. Их тащили на палубу, укладывали прямо на доски, накрывали старой парусиной, и лекарь-парикмахер с 'Милой подавальщицы' — худой человек с усталыми глазами — уже суетился вокруг, перевязывая, отпаивая, вправляя вывихи. Но шлюпки привозили не только людей. На дне каждой лежало то, что успели подцепить баграми и втянуть руками: огрызки рангоута, куски парусины, канаты, доски. Всё это сваливали в кучу на палубе, и командир орудий правого борта видел, как его приятель боцман — рыжий детина с серьгой в ухе — уже копается в этом хламе, старательно отбирая то, что может пригодиться. И получалось — что практически пригодиться в хозяйстве может все, потому как в море — не на рынке и потребуется что если — то только на свои запасы можно рассчитывать. И тут каждая тряпка и доска интересна! — Верёвка — целая, — бормотал он, откладывая в сторону мокрый, но крепкий канат. — Доска — тоже ничего. А это что? — Он подцепил кусок паруса, обгоревший по краю, но ещё крепкий посередине. — Пойдёт на заплатки! Ого! А этот целый парус! Гриммельсбахер подошёл ближе. В куче было много всего: куски дерева, разбитый ящик, погнутая скоба, даже чей-то сапог — один, без пары. Боцман отложил сапог в сторону, там, где кучей валялась мокрая одежда и обувка, потом посмотрел на него ещё раз и вдруг усмехнулся: — Смотри-ка. Кожа хорошая. Второй такой же найти — и будет пара. — А если не найдём? — спросил Гриммельсбахер. — Тогда один продадим, — пожал плечами боцман. — Кто-нибудь да купит. Одноногий какой-нибудь. Или тот, у кого второй сапог сносился. — Он ехидно хмыкнул, явно его ядреная и заводная шутка самому ему понравилась. — В море, парень, ничего не пропадает. Всё идёт в дело. Игрок кивнул. Он это знал. Сам не раз снимал с убитых всё, что годилось, одежду и сапоги в первую голову, и ремни, и кольца, если были. Само собой разумеется — и оружие. Просто сейчас, глядя на эту кучу, он вдруг подумал: а сколько и что из этого добра он сам будет носить через месяц? Или продаст? Или обменяет на что-нибудь? В каперском деле вещи живут дольше людей. Это он тоже знал. Солдатский опыт подсказывал. На море выходило не менее солоно, война везде одинакова. 'Финский волк' умирал медленно. Он уже не горел — вода добралась до огня и пламя зашипело, захлебнувшись, оставив после себя обугленное дерево. Нос ушёл под воду почти по самый бак, а корма задралась вверх, обнажив киль и обросшее ракушками днище. Волны, невысокие, утренние били в борт, и остов скрипел, вздрагивал, будто живой, — вот-вот съедет вниз, на глубину, и заберёт с собой всё, что ещё держится на палубе. Роде не стал ждать. Он подогнал к остову и две шлюпки и 'Милую подавальщицу' — та теперь стояла бортом к затонувшему кораблю, и с неё перекинули хлипкие сходни, так же, как до него сделали ушлые норвежец и датчанин, закрепив их за обломок бизань-мачты, что торчала из воды у кормы. Работа закипела сразу, без раскачки. Как только на тонущий флагман высыпали матросы — что-то с хрустом поломалось внизу под водой, шведское судно словно хрипло вздохнуло, на поверхность воды высыпали крупные пузыри, и мокрая палуба словно ушла из-под ног. Корма просела на несколько саженей и теперь надо было поспешать! Запечатанные бочонки и упакованные в парусину короба ставили отдельно. Сгоряча даже и нырять на 'Финском волке' принялись, пытаясь добраться до трюма и богатых офицерских кают в полузатопленной корме. Треск стоял, даже отсюда было слышно — отдирали настил и обшивку, все в целом очень походило на то, как муравьи на дохлую лягушку накинулись. Настырный норвежец подогнал свою бригантину вплотную и сумел вытянуть четыре пушечки — не шибко крупные, но все равно очень дорого стоившие. С другой стороны, подоспел нахальный датчанин на 'Синем драконе' и к огромному огорчению рыжего капера, сам повыдергивал из воды аж шесть стволов, показав, что его команда водяными работами заниматься умеет. Первыми на палубу полезли матросы под командой судового плотника — четверо, с топорами и ломами. Их задача была простая: снять всё, что можно снять, пока остов не ушёл. Начали с кормы — она была выше, и там ещё держались тонкие и потому особо ценные доски. Плотники вгоняли лом в щель, наваливались, и доска отходила с треском, обнажая балки. Двое подхватывали её и тащили к сходням, где стояли матросы с 'Милой подавальщицы пива' и принимали — доска за доской, укладывая штабель за штабелем. — Осторожно, не ломай! — кричал боцман. — Это тебе не дрова! Это деньги! За плотниками шли такелажники. Они аккуратно развязывали и срезали снасти — не рубили, а именно снимали, там, где не могли распутать затвердевшие от времени узлы. Канаты, толстые и тонкие, ползли на палубу, как змеи, и их сматывали в бухты, перевязывали и передавали на шлюпки. Блоки, юферсы, коуши — всё быстро, но бережно снимали, всё шло в дело. Один матрос наткнулся на целый ящик с гвоздями, скрытый водой — мокрый, запыхавшийся парень с гордостью вытащил на палубу свою ценную добычу, гвозди были хорошие, кованые, — и боцман лично проследил, чтобы ящик перенесли на 'Милую подавальщицу пива' и поставили в трюм, под замок. Паруса сняли почти сразу — те, что еще уцелели. Их было немного: огонь сожрал большую часть, но бизань и часть грота уцелели, потому что были свёрнуты и были вне бушевавшего пламени. Сумели достать из кладовой запасные — что находились в кожаных чехлах. Чехлы намокли, но парусина внутри оказалась почти сухой. Гриммельсбахер сам помогал тащить один такой тюк — тяжёлый, плотный, пахнущий смолой и пенькой. Хорошая парусина стоила дорого. Может быть, дороже, чем всё остальное, что они взяли с этого корабля. Хороший парус не рвется от попадания в него пуль и ядер и корабль держит нужный ход — а во время боя — это крайне важно! Паруса — это крылья и движение! И скорость, которая во время погони дороже денег — неважно гонятся за тобой или гонишься ты! Потом взялись за пушки. Это была самая тяжёлая работа. Те, что удалось быстро снять, были малых калибров, легонькие. Хотелось достать те, что были мощнее, но стояли уже под водой. Орудия на нижней палубе, уже наполовину затопленной, и вода доходила матросам до пояса, а то и выше, да и сдвинулись стволы из-за крена тонущего судна. Тут уже пришлось работать подчиненным канониров. Сам игрок не очень понимал в этом деле, но его камарад с другого борта и прохвосты с бригантины в этом разбирались куда лучше. Они ныряли, цепляли тросы за лафеты, и сверху, с палубы, человек двадцать тянули за верёвки, перекинутые через хитро размещенные системы блоков, вытаскивая одну пушку за другой. Картуны — тяжёлые, медные, длиной в добрых полторы сажени — выволакивали наверх, и они блестели мокрой бронзой на солнце. Их укладывали на палубу 'Милой подавальщицы' рядком, отдельно от лафетов, которые тащили следом и Гриммельсбахер, проходя мимо, считал: раз, два, три... шесть... Шесть пушек. Целое состояние. С пушками вытащили и ядра — мокрые, чёрные, они лежали в воде россыпью и их нашаривали ногами. Потом перегружали в корзинах, по несколько штук, и ссыпали в трюм капера. Пороха досталось мало — он был мокрый, и как подумал сухопутный канонир — бесполезный. Он по своему опыту знал — какая дрянь подмокший порох! Но ему быстро намекнули, что даже в парусиновом мешке промокает не все содержимое, будь то мука, крупа или тот же горох! Образуется такая корка из подмокшего содержимого, и только пара вершков, сердцевина же сухая, а уж в бочонке промочить и того сложнее. Роде приказал добраться до Крюйт-камеры. Пообещал хорошо заплатить, но как ни пытались нырнуть — ничего не вышло, ход в нее был намертво перекрыт несколькими мертвецами и всяким хламом, слившимся в не разбираемую под водой кучу. Вроде и близок локоть — а не укусишь! — Ладно, не будем открывать. Пусть идёт на дно вместе с кораблём! — принял соломоново решение капер. В каютах было хуже всего. Там уже похозяйничали прохвосты с 'Синего Дракона', вытянув мигом очень многое, но кое-что уцелело. Гриммельсбахер спустился в одну — маленькую, тесную, с разбитым окошком, — и увидел, как двое матросов вытаскивают из-под голой койки, с которой уже сперли тюфяки и перины те, кто тут прошел ураганом, тяжелый сундук. Странно, но его не заметили ни норвежские ухари, ни датские прощелыги! Замок был мигом сбит, а внутри, под тонким бельём, лежали очень похоже — серебряные кубки, ложки, миски из олова, и запертая шкатулка — вероятно с монетами. Во всяком случае там что-то очень звонко гремело. Один из матросов присвистнул. — Капитанская, — сказал он. — Или старшего офицера. — Всё наверх тащите, — коротко бросил Гриммельсбахер. — И бельё тоже? — Да, и его! Дележ будет честным. Он сам обыскал вторую каюту — крошечную, с переборкой, прокопченной до черноты. Воняло застарелым табачным дымом — явно жилец ьтут обожал испивать никотиану. Там уже не было ничего ценного: только какая-то не шибко важная одежда, мокрая и грязная, да несколько расшорканных туфель. Он всё равно забрал все — кожа была хорошая. И ремень с пряжкой в углу. И нож в кожаном чехле, что неприметно валялся под откидным столиком. Всё было нужно, все шло в дело. Матросы тем временем стали разбирать и койку и остальную мебель. Вскоре обгоревший и ободранный остов начал оседать. Корма, которая ещё торчала из воды, вздрагивала всё чаще, каждый раз проваливаясь вниз — когда на пару вершков, когда и больше. И вода уже подбиралась к шканцам. Работать стало опасно — палуба, зиявшая дырами от содранного настила встала уже под крутым углом, люди скользили, хватались за обломки, и один матрос чуть не сорвался в воду, когда доска фальшборта под ним проломилась. Его успели схватить за руку. Умирающий 'Финский волк' вдруг как-то странно закряхтел, забулькал пузырями, пошел длинный тягучий треск и скрежет... — Всё, хватит! — гаркнул Роде. — Всем покинуть приз! Отходим! Сейчас он уйдёт на дно! Чуть позже его команду повторили и Дитрихсен и новый капитан 'Синего Дракона'. Последние матросы попрыгали на сходни, и сразу же сходни убрали, а 'Милая подавальщица пива' отвалила от остова. И вовремя: через несколько минут 'Финский волк' вздрогнул, накренился и медленно, грузно пошёл вниз. Вода сомкнулась над ним, и на поверхности осталось только пятно щепок, обломков, мусора да пузыри, которые ещё долго всплывали со дна. Гриммельсбахер стоял у борта, глядя на это. За его спиной, на палубе, высились штабель досок, бухты канатов, тюки с парусиной, рядок пушек и куча одежды, которую уже разбирали, сортировали и раскладывали для просушки. Боцман ходил между всем этим добром с видом хозяина, который только что получил наследство, и что-то бормотал себе под нос. — Хорошо, — громко сказал Роде, подходя. — Очень хорошо. Досок хватит на любой ремонт, да. Канаты — на замену. Пушки — на продажу. Парусина — на новые паруса. А это... — Он кивнул на кучу одежды. — Это на премию команде. Пусть люди порадуются! — Виват, капитану Роде! — негромко, но дружно и радостно рявкнули слышавшие его слова. А внизу, у борта, еще возятся с захваченной шведской шлюпкой. Она была изрядно побита: картечины и пули с 'Весёлой невесты' и 'Трёх страусиных перьев' оставили в бортах и днище дырки размером с грецкий орех, а то и больше. Вода, густо розовая в ней стояла по щиколотку, и двое матросов уже вычерпывали её ковшами, передавая их друг другу, один как заведенный черпал, другой так же отработано выплескивал за борт и передовал пустые ковши обратно.. В носу, согнувшись, сидел Нильс. Тот самый юнга. Мокрый с головы до ног — не только от воды от воды, но и от пота. В одной руке деревянный молоток, в другой — чопик, выточенных из обломков дерева загодя — до боя. Игрок видел, как мальчишка прикладывает вставляет очередной чопик в дырку, примеряется, потом бьёт молотком — раз, два, три — и чопик входит в дерево, закупоривая пробоину. Потом малец обмазывает все это смолой из маленького горшка, которое стоит рядом, и переходит к следующей. — Эй, Нильс! — окликнул его Гриммельсбахер. Мальчишка поднял голову. Глаза усталые, но спокойные. Не те заплаканные глаза, что были в первом бою. Другие. Повзрослевшие. — Дырки от пуль, господин канонир, — сказал он, будто объясняя очевидное. — Если не заткнуть, шлюпка утонет. А нам она ещё пригодится, хорошо сделана, на ней людей перевозить. Игрок кивнул. Сейчас ему было не по чину лазить в шлюпку и затыкать дырки. Для этого есть матросы. И юнга, как выяснилось, тоже справлялся. — Хорошо, — сказал он. — Вода вроде прибывает не так быстро, как раньше? Юнга кивнул в ответ. — Продолжай. Только раз вода так не прет — выкинь за борт эту падаль — вам проще будет работать. Только сними с них все тряпки и обувку. У того лысого, к слову, рубаха очень недурная! Как закончишь — доложишь боцману, ему же и отдашь одежонку . — Есть, господин офицер. Понял я — серьезно ответил мальчишка. Он аккуратно придвинулся к ближайшему мертвяку, лежащему ничком на дне шлюпки, и присел на корточки рядом с первым. Молодой швед, почти его ровесник, с простреленной на спине рубахой. Закусил губу и решительно потянул ее за подол. Стукнули тупо о доски руки мертвеца, выскользнувшие из рукавов. С портками справился еще быстрее. Потом засопел, старательно перекидывая тело через борт. Шлюпку вальнуло с боку на бок, вода в ней колыхнулась, пошатнулись матросы с черпаками. — Тише ты, недоделанный придурок! Шлюпку опрокинешь! — рявкнул один из них. — Он тяжелый! — ответил юнга. — Привыкай, салага, морская жизнь не из легких. Так ты не его, а нас за борт определишь! Переверни его за плечи, вот так и еще раз — чтоб рука за борт свисла. А теперь еще раз поверни его — и все — вон как шлепнулся, еретическая падаль! Теперь давай другого обдери. Да поживее — видишь под ними дырки струйки дали! Еще пять покойников загромождали шлюпку. И да, тяжеловаты они были для худенького мальчугана. Но он был упорный и на берегу его не ждало ничего хорошего — тут на корабле капера Роде он впервые в своей жизни ел досыта и даже мясо ему перепадало. И ходил теперь не в лохмотьях, которые не грели и не прикрывали толком — а уже в почти нормальной одежонке. Потому он очень старался! Нильс взялся за камзол. Расстегнул красивые костяные пуговицы, одну за другой, потом стянул камзол с плеч шведа, мокрый, тяжёлый — и потянул дальше. Аккуратно, без спешки. Сложил рядом — на банку, к другим тряпкам. Потом взялся за рубаху. Уже было проще. Боцман, проходя мимо по палубе, глянул вниз. Удовлетворенно усмехнулся — вмешиваться не надо, работа кипит. Не его это было дело — раздевать покойников. ПРОДОЛЖЕНИЕ Но не все прошло гладко! Гриммельсбахер услышал их брань раньше, чем увидел. Голоса доносились с бака — оттуда, где у трапа стояли квартирмейстер, плотный, широкоплечий немец с обветренным лицом и тяжёлыми кулаками, и двое его абордажников. Все трое были красными от злости, и главный тыкал пальцем в сторону 'Синего дракона', который покачивался неподалёку. — Они всё оружие с 'Волка' себе забрали! — рявкнул квартирмейстер. — Всё? — негромко уточнил Роде. — Да! Сабли, мушкеты, пистолеты — всё там, у них! А мои ребята что — с пустыми руками? Нам драка — им доходы? — возмущался начальник палубной команды, как деликатно называли тех, кто кидался на вражеский корабль в рукопашную. — Я видел, — мрачно кивнул один из абордажников. — Сам видел. Их люди первыми на корму полезли, пока мы шведов лупили. И всё, что в оружейке было, — к себе. Даже ухитрились прибрать то, что мы уже отложили. — Как это — отложили? — не понял Роде. Квартирмейстер оскалился по-волчьи, и лицо у него было такое, будто он готов был кулаками махать. — А вот так! Мы с ребятами заломали капитана и его офицеров — прямо там, на баке, некогда было собирать их оружие. Так мы пока дрались — они мертвяков обобрали не то, что взяв роскошные шпаги — а и до нитки! А уж оружейку обобрали — вот уж умельцы. Тех, кто ее открыл и раздавали железяки мы порезали — а эти прохиндеи мигом охрану выставили из своих! И нас — после драки просто не пустили, вплоть до угроз оружием! Богатая была комната! Там саблей пара сотен, аркебуз полста были в стойках, мушкеты десятка три в пирамидах, пистолеты эти новомодные в ящиках. Мы даже не начали еще вытаскивать... А тут эти... с 'Дракона'. Подошли мигом, будто так и надо, и давай себе забирать. — Мы им говорим: 'Это наше, мы нашли', а они: 'Ваше? А кто сказал? Добыча — общая, кто взял — того и есть' — утвердительно кивнул один из абордажников. — И что, вы отдали? — спросил подошедший к ним Гриммельсбахер. — А что мы могли сделать? — квартирмейстер злобно сплюнул за борт. — Их больше. Да и капитан их тут как тут. И они — люди покровителя. Не хватало ещё драку устроить на тонущем корабле. Но я запомнил. Всё запомнил. — Это не по-честному. Мы все вместе 'Волка' брали — и наши люди на абордаж шли, и еще неизвестно кто там больше шведам навалял. А они — только на готовенькое заявились. Христиан Роде слушал это с каменным лицом. Ничего не сказал, помолчал. Потом приказал всем заниматься своими делами — уж чего-чего, а их тут у каждого полно. Оставил рядом с собой только квартирмейстера. Потом ушел к себе в каюту. Его собеседник тяжело вздохнул. Когда он наконец освободился и подошел к своим приятелям, что рассказывали пушкарям, как было жарко на тонущем 'Волке', все на него посмотрели со вниманием. — Значит, капитан знает, что нас обобрали? — спросил его командир орудий левого борта. — Капитан понятное дело, знает, — сказал остывающий уже командир абордажной своры. — Я ему докладывал все по порядку. Он сказал: 'Разберёмся'. Но пока не разобрался — эти... с 'Дракона' — уже все оружие к себе в трюм перетащили. И не отдадут. Говорят: 'Приз — наш. Мы его взяли — мы и делим'. — Это как это — 'приз'? — возмутился Гриммельсбахер. — 'Волк' — общий приз! Мы все его брали! Ну в смысле — участвовали! — Вот и я о том же, — сказал квартирмейстер. — Но у них своя логика: они, видите ли, первыми на палубу влезли — значит, их добыча. Хотя первыми-то там были люди Дитрихсена! А то, что мы там уже с еретиками чертовыми дрались, пока они еще только на палубу лезли, — это, видимо, не считается. Он помолчал, потом добавил гораздо тише: — Я слышал, как их старший говорил: 'Мы — люди короля. Нам капитан Роде не указ. Мы ему не подчиняемся — мы с ним сотрудничаем'. Вот так. Сотрудничаем... Один из абордажников при этом тоже выразительно сплюнул за борт — на этот раз с ясно читаемым чувством. — Сотрудничаем... А как жопу прикрыть — так 'капитан Роде, помогите'. А как добычу делить — так 'мы не подчиняемся'. Вот же... Он не договорил, но Гриммельсбахер и так понял. Он и сам был возмущён. В каперском деле добыча делилась по справедливости — по уговору, по правилам. На всех участников. Если кто-то брал больше, чем положено, — это была не добыча, а воровство, крысятничество. И то, что датчане с 'Дракона' — люди покровителя, — не давало им права нарушать правила. — Что капитан сказал? — переспросил чуток оглохший в этом бою командир орудий левого борта, неудачно сунувшийся под близкий пушечный выстрел. — Когда вы докладывали? — Да вот только что! Сказал: 'Разберёмся', — повторил здоровяк. — Но я его знаю. Он не любит ссор в эскадре. Он, может, и готов с ними поцапаться, но пока — держится. Ждёт. Может, думает, что они одумаются. Или что мы — остынем. — А мы не остынем, — уперто сказал абордажник в забрызганной каплями крови рубахе. — Мы своё не отдадим. Пусть только попробуют ещё раз. Все посмотрели на 'Синий дракон' — на новом корабле эскадры быстро устанавливался морской порядок, офицеры покрикивали на людей, сновавших по палубе, разбиравшихся с парусами на реях, готовя все к походу. И квартирмейстер смотрел и в глазах у него было что-то тёмное, нехорошее. Гриммельсбахер понял: это не просто спор из-за оружия. Это — начало. Если капитан не разберётся, если датчане не отдадут то, что взяли, — в эскадре начнётся раскол. А раскол в каперском деле — хуже, чем шторм. Шторм пройдёт. А раскол — останется. — Пойдём к капитану, — сказал решительно квартирмейстер. — Вместе? — Да, все офицеры. Я, ты, — он кивнул Гриммельсбахеру, — и боцман с парусным мастером. Пусть капитан сам увидит наше мнение и поймет, что творится. И пусть решает. Игрок кивнул. Они пошли к трапу — втроём, молча, и им, глядели вслед. Те, кто тоже видел, что новоприбывшие не следуют правилам. Те, кто тоже не хотел отдавать своё. А на 'Синем драконе' — там, на шканцах, где и положено стоять новоиспеченному капитану — стоял тот самый датский офицер с нахальными водянистыми глазами и смотрел на них. И улыбался. Не нагло. Просто спокойно. Как человек, который знает, что за ним — сила. И которому всё равно, что о нём думают. По дороге окликнули остальных 'господ корабля'. И почти в полном составе постучали в каюту своего начальника. Роде выслушал их молча. Он стоял у кормового окна своей каюты — маленькой, тесной, с картой на столе и оплавленной свечой в оловянном подсвечнике, — и смотрел на воду. За окном 'Синий дракон' покачивался на лёгкой волне, и было видно, как на его палубе снуют люди: перетаскивают ящики, бочонки, разбираются с трофеями. Тащат добро в трюм. Квартирмейстер говорил коротко, по-военному: кто, что, когда, сколько. Гриммельсбахер добавил, что видел сам, — как люди с 'Дракона' уносили сабли и мушкеты, которые абордажники 'Милой подавальщицы пива' уже отложили в сторону. Роде слушал, не перебивая, и лицо у него было непроницаемое. Когда доклад закончился, капитан повернулся. — Значит, говоришь, они всё забрали? — спросил он. — Всё, что получше, и что похуже — тоже прибрали — подтвердил начальник абордажников. — Сабли, мушкеты, пистолеты. — И как они это объяснили? — Сказали: 'Кто взял — того и есть'. И ещё: 'Мы люди короля, нам капитан Роде не указ'. Христиан помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без веселья. — Значит, не указ... Он отошёл от окошка, сел на койку, вытянул ноги. — А что ты сам думаешь? По-честному? Квартирмейстер не ожидал такого вопроса. Он помялся, потом сказал: — Думаю, что это не по правилам. Добыча — общая. Мы все 'Волка' брали. И мои ребята на палубу лезли, и мы с палубы сносили еретиков, вместе с людьми Дитрихсена, все под пулями работали, и пушкари с 'Милой подавальщицы' нас прикрывали. А эти... — Он махнул рукой в сторону 'Дракона'. — Они только на готовенькое уже пришли. — Верно, — кивнул Роде. — Всё верно. Только вот что я тебе скажу. — Он подался вперёд, опершись локтями о колени. — Они — люди покровителя. И покровитель дал мне их не для того, чтобы я с ними воевал. Он дал мне их, чтобы я брал призы. А призы — это не только 'Волк'. Это и 'Дракон', и 'Ангел', и всё, что мы ещё возьмём. Понимаешь? — Понимаю, — сказал здоровяк. — Только мои ребята... — Твои ребята получат своё, — перебил сердито Роде. — Но не так, как ты думаешь. Не сейчас, когда у нас на палубе дым и кровь, и не в драке с союзниками. А потом. Когда вернёмся в Копенгаген и сядем считать. Тогда и поговорим. И о саблях, и о мушкетах, и о том, кто что взял. А до тех пор... — Он помолчал. — До тех пор я хочу, чтобы ты и твои люди делали свою работу. Без драк. Без ссор. И без того, чтобы я узнавал о ваших обидах от кого-то другого. Понял? Главный по абордажам хмуро кивнул. Медленно, нехотя, но кивнул. — Понял, капитан. — Хорошо. — Роде выпрямился. — Составить нужно списки всего взятого. Как обычно. А теперь иди. И передай своим: я всё знаю. И я разберусь. Но не так, как они хотят. А так, как надо. Жалобщик кивнул устало, повернулся и ушёл. Следом потянулись и остальные, переглядываясь. Гриммельсбахер остался — он не знал, стоит ли ему тоже уходить, но Роде кивнул ему на трехногий табурет у стола. — Садись. Игрок сел. Роде помолчал, глядя в окно — на 'Синий дракон', на людей, сновавших по палубе. — Ты думаешь, я мягкотелый? — спросил он вдруг. — Нет, — сказал Гриммельсбахер. — Я думаю, вы ждёте. — Жду, — согласился Роде. — Жду, когда они сами поймут, что перегнули палку. Или когда появится повод поставить их на место. Он усмехнулся. — Знаешь, что самое опасное в каперском деле? Не шведы. Не бури. Не голод. А вот это — когда в эскадре начинают делить добычу, не дойдя до порта. С этого начинается раскол. А раскол — это конец. Я видел такое. Один раз. Хватило. Он помолчал, потом добавил тише: — Я скажу тебе вот что, старший над трубами грома. Когда мы вернёмся в Копенгаген — а мы вернёмся, — я соберу всех капитанов и офицеров. И мы сядем считать. По-честному. Всё, что взяли, — в общий котёл. И каждый получит свою долю. И те, кто с 'Дракона', тоже. Но если они попробуют что-то утаить — или если я узнаю, что они забрали что-то себе, не записав в призовые книги, — тогда я с ними поговорю по-другому. Не как с союзниками. Как с ворами. Он посмотрел на Гриммельсбахера. — А ты — ты видел, как они оружие забирали? Точно видел? — Видел, — сказал канонир. — Своими глазами. Там четверо шведов спина к спине с нашими дрались. И одеты были богато. Ну и легли в итоге, угорели наверное. Так их кафтаны и шпаги — и по-моему — там и пара пистолей этих новомодных была — ребята отложили все ближе к борту и кинулись остальных домолачивать — были там еще недобитки. А тут пара ухарей с 'Дракона' — все похватали и мигом покидали своим на шлюпку. Мы как раз шли моим бортом швартоваться, чуть их шлюпка под нас не угодила. И там накидано было уже много! — Хорошо. — Роде кивнул. — Тогда ты будешь свидетелем. Когда придёт время — я тебя позову. И ты расскажешь всё, что видел. Не для того, чтобы их утопить. А для того, чтобы правда была на нашей стороне. Он поднялся, давая понять, что разговор закончен. — А теперь иди. И присматривай за юнгой. Он мне нравится. Из него выйдет толк. А тебе как раз требуется в расчет четвертой картуны шустрый человек. Гриммельсбахер кивнул и вышел из каюты. На палубе было свежо, пахло солью и смолой. 'Синий дракон' всё ещё покачивался неподалёку, и с него доносились голоса — весёлые, довольные. Кто-то смеялся. Кто-то хвастался добычей. Сволочи! Игрок посмотрел на них и подумал: ничего. Скоро мы сядем считать. И тогда посмотрим, кто будет смеяться последним. Провозились довольно долго, разбираясь с разным добром, сваленным на палубе. Мешали раненые, уложенные тут же — и свои и шведы. Наконец Роде не утерпел и, выйдя на шканцы дал команду 'Поход!' Все заторопились, а с кормы подошла знакомая пушкарю шлюпка с мачтой и парусом — и в ней сидело восемь человек. В изрядно обгоревшей одежде, перевязанные кое-как. Те самые — с брандера. Держались с достоинством и влезли по штормтрапу не спеша, со значением. Их хлопали по плечам, говорили грубоватые похвалы и ругали радостно. Они принимали это как должное. Подошли к капитану Роде и тот высказал им благодарность от всех каперов — они уничтожили флагмана. Теперь первые же два приза — получат капитанов из огненной команды, а остальные — как и обещано — дополнительные доли при дележке. А потом — перед тем, как поднять паруса — отслужили молебен в честь господа Бога с благодарностью за одоление еретиков. Выкинули за борт трех померших от ран шведов — и корабли, построившись в кильватерную колонну двинулись обратно — к Копенгагену. Гриммельсбахер было подумал, что со всем добром и кучей пленных вернутся обратно в порт, но Роде поступил иначе. Встали в дрейф, и он задержал идущий явно к датской столице парусник. Датский корабль — большой, неуклюжий флейт с высокими бортами и облупленной кормой — определенно показался царскому каперу подходящим. Он действительно шёл в Копенгаген скорее всего из Данцига, с грузом зерна и леса. Роде велел ему подойти ближе и убрать паруса. Купец не стал дергаться — убегать от восьми вымпелов было бессмысленно. Он лёг в дрейф и спустил шлюпку. На борт 'Синего дракона' поднялся его капитан — грузный человек с красным лицом и очень недовольным выражением на этом самом лице. — Мирный купец, — сказал он ещё с трапа. — Иду из Данцига в Копенгаген. Груз по контракту: зерно, лес. Никакой контрабанды. — Верю, — сказал Роде. — Мне не нужен твой груз. Мне нужно сгрузить пленных. Шведы. Человек сорок. И два десятка раненых. Довезёшь их до Копенгагена? Купец поморщился: — Двадцать и то с трудом влезут! А сорок? На моём корабле? Еще и раненые! Да у меня трюм зерном забит. — Разместишь эту сволочь на палубе, — сказал Роде. — Да куда их там сажать-то? — Мне всё равно, как ты это сделаешь. Заплачу двадцать талеров сейчас и двадцать по прибытии. Купец пожевал губами. Поглядел уже другим взглядом. — Тридцать сейчас — это были бы хорошие деньги. Тридцать по прибытии — тоже. — Ну тебе тут идти при попутном-то ветре всего ничего, так что по двадцать! Видно было, что купцу была охота очень сильно и всерьез поторговаться. Но смущала мошь стоящй перед ним эскадры. И пахло тут порохом и кровью. А то, что капер может задержать его корабль, — это была не угроза, а факт. — Идёт, — сказал он. — Но если твои шведы мне полтрюма перепортят — я с тебя отдельно спрошу. — Спросишь, — согласился Роде. — Только не с меня. Я, может, и не вернусь. Пленных сдашь коменданту порта. За некоторых можно получить недурной выкуп, а остальные могут пойти на обмен, мало ли как жизнь повернется! Он усмехнулся, но в глазах у него не было веселья. Купец этого не заметил — он уже считал деньги. Но до того, как пленных начали перевозить на флейт, Роде сделал то, что делал всегда, — прошёл вдоль строя пленных, вглядываясь в лица. За ним шёл квартирмейстер, с бумагой и свинцовым карандашом — записывать пожклавших пойти в каперы. — Кто умеет работать с парусами? — спросил Роде, остановившись перед шеренгой. — Кто умеет обращаться с пушками? Кто ходил на абордаж? Шведы молчали. Упертые. Но кроме них в экипажах были и другие и далеко не все были поддаными свейского короля. Потому один из них — молодой, с синяком под глазом, но бойкий, поднял голову, сказал по-немецки: — Я. Паруса знаю. И пушки. Отец был боцманом. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.