И скоро службу править надо — в Новагород ехать. Потому надо отцу Мисаилу денег дать — глядишь грех и отмолит. Чай не басурмане — у тех, как Пятой слыхал — можно пост на потом отложить, греха не будет. А у православных — порядок, как положено — так и делай!
Повезло Барсуку с попом — умный и не жадный. И с пониманием — воин ненадолго домой приехал дух перевести, подвигов насовершав во славу Божию — отогнали татар от Москвы прочь, а тех набеглых, что могли тут кровавых дел натворить, упокоили в лесу и деревушке соседней. Оттого на душе у всех полегчало. И поп очень обрадовался — знамо дело, что крымские творят с беззащитными-то — а у него попадья пышная красавица и две девчонки в самый цвет выходят. Бог хранил — и Лисовин!
И с похоронами тех детишек, что крымчаки до смерти убили — тоже надо помочь.
Теперь еще и с лекарем надо думать, что дальше делать. Кольчугой шестерной умаслил сердце Барсука немчин, да и удивил опять — когда двух ханских воинов убил странный этот мужичина — спросонья и в тяжелых обстоятельствах. Глянул между прочим Лисовин его следки босых ступней, как он там воевал — от фитиля всегда пепел на землю сыпется — характерные такие полосочки остаются — а тут непонятно — ни когда вздуть огонь успел, ни когда фитиль подготовить... Не было фитиля! При том, что видал Пауля этого в рукопашке Лисовин, увальня нерасторопного, и чтоб вот так — двух одоспешенных и внезапно напавших — уложить — сомнения обуяли обоснованные. Просто даже если посчитать по времени — не укладывалось никак. Сам Лисовин и так и сяк драку эту в представлении крутил — а не успеть было! Даже ему — Лисовину, калачу тертому, который и стрелковое дело знает добре и в рукопашьи толков — того же немчина не меньше шести раз спасал когда рубка за щитами Гуляй-города шла.
Удивил Пауль, да.
То, что бабенкой возможно удастся к себе привязать — заманчиво было. Вряд ли этот лекарь соблазнится ради Кузнечихи в деревне жить, видно, что он — городской — но чем черт не шутит, когда Бог спит?
По любому глядя — стоит для возможной ведуньи условия создать добрые. Может еще и Пауль этот лекарствия оставит какие дельные — глядишь и семье Пятого подмога выйдет. Если уж воеводам так заморское снадобье помогло мигом — то уж людям попроще тоже ведь сгодится. Потому решил дворянин обласкать и вдовицу тоже, окупится.
Потому отвлекся от мыслей и кликнул слугу доверенного — чтоб собрал снеди для немчина и послал кого к ведуньиному дому с подношением. И чтоб добрая была снедь!
Казак Ивашка Ерш тоже уже был на ногах, да и признаться спал он последнее время вполуха, будучи настороже. По характеру своему неспокойному ухитрился многих против себя тут настроить и резонно опасался, что могут ему жизнь укоротить быстро — что местный хозяин земли — очень уж у того взгляд был говорящий, так рыболов смотрит на сорвавшуюся с крючка рыбешку, что немцы — эти то головорезы те еще.
Не наивным дитем казак был — и научился уже даже по тому как двигаются люди, как ходят — определять — каковы они в бою будут. И редко ошибался. Вот и получалось, что трое немцев — бойцы умелые и опытные. Лекарь — тот здоров, могуч и крепок, но медлительный. Пушку катать в одиночку бы мог, а вот саблей махать — не преуспел бы. Ан тут поморщился Ивашка — двоих татар свалил этот медведь немецкий — не пойми как... И вроде как не сильно разозлился на то, что камарада в кости обыграл и ночью разбудил нанятыми мальчишками... Но ведь словно насквозь глядит все, сквозь огонь, сквозь воду видит — колдун, не иначе... И Ерш боязливо поежился, хоть и смелый был мужичина... Эх ты ж, голова с затылком, надо ж было так угораздиться!
А вот немцы и Лёна от раздумий не отвлекались — потому как трое мушкетеров твердо решили сготовить себе сегодня мясное кушание и с утра уже прикидывали — что лучше — купить одного гуся или все же трех куриц? А в таком важном начинании отвлекаться не стоит. Это не простое сражение, где голову командиры ломают, а солдату только приказы выполнять надо, тут дело серьезное и вдумчивое! И потому даже нелепое предложение ветроголового игрока — купить гуся и украсть пару куриц, чтоб вкуснее было — вызвало и старательное обдумывание и даже споры. В итоге двумя голосами против одного решили все же не показывать тут Великое кнехтовское умение кражи — не гадь, где спишь! Но вопрос чего вкуснее съесть — остался. И курицы хотелось нежной и гуся жирного! Было о чем голову поломать!
Вдовушка же и вовсе не думала. Душа у нее пела и на крылышках летала, а ощущение счастья переполняло ее! После голодной и холодной зимы, беспросветной весны — и уже на исходе тоскливого лета вдруг исполнилось то, о чем она молилась уже год — как с неба свалился мужчина, красивый, огромный и надежный — это она чувствовала, вот прямо сразу с первой минуты, как его, здоровенного и неуклюжего, у порога своей нищей землянки увидела. Глазами встретились — и сердце заколотилось отчаянно!
Чуточку страшно стало, когда узнала про то, что ведун он и скорее всего колдун, ну так и она не в соломе найдена — как никак, а с кузнецом сочеталась и обвенчалась, а про кузнецов и говорить нечего — уж тайного знания у них всегда полны руки! И сама не заметила, как распрямилась и плечи расправила! Не пустопорожняя вдова она теперь, не бессмысленное существо! И старосте приставучему теперь может смело в глаза взглянуть и соседкам злоехидным!
Пока собирала скудную снедь на заутрок — слуга дворянский явился — и не с пустыми руками. Вареные яйца, пирожки вчерашние — да просто пиршество, а не ранний кус! Запорхала по избе, и словно скатерть самобранка на столе оказалась — так все ловко у вдовушки выходило!
А глядевший на это и непроизвольно сглатывавший предвкушающие слюнки Нежило все никак не мог решить, как ему поступить.
Не заметил его Хозяин, что прибрал слуга дорогой хабар — то есть так-то и заметил, но вскользь. Не до того немчину ученому было, а может и схитрил, чтоб глянуть — честен ли его слуга, не прилипает ли к его лапам всякое ценное?
Так вот, понять это надо было побыстрее. Двух татар намедни положил Хозяин и с одного панцырь и шапка железная с бармицей ушла казаку чертову. А про вторую как-то и речь не шла, хотя трудолюбивый Нежило не только все сразу же почистил в теньке за вдовьей землянкой устроившись, так кольчуга с шапкой и пошла в те вещи, который ученый лекарь называл мудреным словом 'багаж'.
И места занимала мало, но весила много и стоила — да Нежило за всю свою жизнь такого богатства в руках не держал. Ну так-то держал, конечно, те же 'патроны' которые ему Хозяин дал и те же 'гильзы' — как понимал неглупый мальчишка вообще стоили поднебесно, но там все было по строгому учету, за единственную потерю остался бы Нежило без ушей — тут он в обещании Хозяина не сомневался.
ПРОДА
Мог бы и не сам, а свистнул бы шелапутному Гриммельсбахеру и тот ухи слуге отчекрыжил мигом — и с удовольствием, черт тощий...
Признаться из всей троицы камарадов Хозяина этого игрока мальчишка опасался больше всего. Вот что делал старший канонир — было понятно, если и не сразу, то чуток после. И всегда на пользу и самому Хассе и его подчиненным.
Молчун Шелленберг, хоть и показал себя умелым головорезом — тоже был понятен Нежило. Своего не упустит, чужое приберет, но компаньонов не подведет под монастырь. На дороге ему вставать не стоит — он тогда и не тронет. А тощий Гриммельсбахер вел себя как задник безголовый — уже трижды на памяти слуги Хозяина проигрываясь в лоск, догола.
Такое явно показывало дурашливость поведения этого вроде как взрослого мужчины. И не понимал маленький литвин — как это может уживаться в одной голове — мастерская точность работы с такой сложной штукой, как пушка и бесшабашная дурь при игре в кости. Ну никак это не совмещалось — тонкий расчет при стрельбе — а попадал тощий прохвост всегда куда ему приказывали — хоть ядром, хоть картечью, хоть каменным дробом — а это даже малец уже понимал — всякий раз надо учитывать, летят снаряды из жерла по разному! И хоть Хассе и главный — а пушкарь настоящий все же именно игрок.
Но как так можно — быстро и четко сносить на любой дистанции всегда больше всего врагов — и тут же отдать свою одежду и все вещи чужому человеку из-за того, что старые игральные кости легли не так, как хотелось Гриммельсбахеру — понять Нежило не мог. Потому относился к нему с заслуженным недоверием. Ненадежный шпынь! Но очень опасный. И не только, когда за пушкой стоит! Вблизи не лучше!
Видал Нежило, как игрока взялись рубить трое крымчаков, перескочивших за щиты гуляй-города — а тот, словно змей — как уж вертячий под вилами крутясь, что-то незаметное сделал, вдруг оказавшись за спиной татарина и первый завалился, заливая все вокруг кровищей своей, второй встал вдруг недвижимым столбиком, мигом став совершенно безучастным ко всему вокруг и потом рухнул, как ссыпался вниз, а третий, промахнувшись своей саблей мимо куда-то вдруг девшегося немца страшно заорал и упал, свернувшись в клубок! А Гриммельсбахер словно и не запыхался!
Умелый резун этот фигляр!
А уж когда его с ног сбили, то совсем было слуга уверился, что немцину конец пришел лютый, били его ногами и рубили его в четыре ятагана, ан только и оказалось, что морду ему разбили до состояния синей подушки, ребра помяли, да колет покойного Шредингера в лоскуты порвали и покромсали, хоть и крепкая там была кожа!
Поди пойми — удачлив черт вертячий и шелапутный, или нет?
А припрятанная кольчуга манила пацаненка побольше, чем куча монет такого же размера! Но до чего же боязно! Прямо видел себя в ней! Не просто ж он смерд — отец десятником был, не хвост собачий! А и у отца такого доспеха не было, один кафтан!
Но откровенно страшно присвоить!
Но так хочется!
Аж под ложечкой холодит!
— А что литвин, сыграем? — вдруг совсем рядом раздалось.
С трудом удержался, чтоб не подскочить и не зыркнуть испуганно на голос.
Степенно посмотрел.
Местные мальчишки. Пятеро. Размечтался, олух, не заметил, как подобрались. У того что справа — здоровенный ворон на плече сидит совершенно спокойно. И самострел невеликий у другого!
А и то — тихо они ходят, умеют подкрадываться. Впору бы испугаться — мальчишки частенько к чужакам относятся плохо и дело быстро доходит до драки, чтоб понять кто чего стоит, но тут они держатся спокойно, только вот справа этот ехидной улыбочкой настрой выдал.
Ага, понятно — не шпынь ненадобный Нежило — а при немцинах, местный дворянин велел со всей вежеватостью к гостям отнестись, да и драка с татарами беглыми тут уже известна, видать и про маленького слугу, с которым вместе лекарь-колдун двух воинов замогилил, слыхали.
— И ты здрав будь, человече! — показав, что не лыком шит, ответил литвин. Подъелдырил подошедшего. Местный хмыкнул, понял, что его подловили, но виду не подал.
Жаль Паштет был далеко и не видал всего этого, удивился б.
Кому сказать — вроде ж совсем сопляки, а гордости на пару бояр хватило бы! И уж за тем, чтоб лицо не потерять смотрят — куда там мифическим самураям! И что точно бы увидел любой взрослый — удивительно походило все это на ритульные действия пары котов перед дракой, вот прям до точечки. Только дети не орали дурным голосом, но телодвижения — которые они, даже сами того не замечая принимали — прямо кричали о именно таком действии. Проверка кто есть кто.
— Ну так как — сыграем? — повторил вопрос деревенский.
— С незнакомыми не играю! — отрезал Нежило. И порадовался, что голос не дрожит и тон хорош — не презрительный и не робкий. Хозяййн бы одобрил! По-мужски прозвучало!
— И что так? — поднял бровь местный мальчишка.
— Меня батька так учил.
— Что ж — понимаю. Семеном меня зовут! — представился стоящий. Был он крепок, уверен в себе и круглолиц.
— А меня — Нежило! И во что играть предлагаешь?
— А на выбор — хоть в свайку, хоть в бирюльки!
Слуга чуток потянул время. Обе игры были ему известны достаточно хорошо, но в бирюльки он играл увереннее. Опять же надо было показать свою серьезность — торопыга уважаемым не бывает! Настоящий мужчина все делает не спеша — вот как Хозяййн, которому литвин старался теперь подражать во всем.
— Хорошо, Семен, давай бирюльки! — наконец согласился. Снизошел как бы, всесторонне обдумав.
И вот тут мальчишка местный удивил очень сильно. Аккуратно достал из сумки чересплечной красиво сплетенную из бересты коробочку и бережно высыпал ее содержимое на плащ рядом с сидящим слугой. Нежило с трудом удержался от возгласа и восхищения и изумления! Сюрприз оказался из разряда серьезных.
У себя — в Литовском княжестве — привык паренек играть в разноцветные палочки и соломинки, которые высыпались ворохом и специальным крючочком их по одной надо было аккуратнейшим образом вынимать из общей кучи, не потревожив соседние.
А тут на плаще лежало — как сказал бы Паштет — произведение искусства. Такого слова слуга не знал, но понимал — этот набор Мастер делал! Не меньше полусотни миниатюрных — малюсеньких, но сразу узнаваемых привычных предметов обихода, искуснейшим образом тщательно вырезанных из дерева и кости! И до чего же точно — с деталями и потому сразу узнаваемые!
Борона, грабли, топоры, серп, горшки всякие и сапоги и лапти и расческа и сабля — да чего тут только не было, хотелось глядеть и глядеть! От такого набора миниатюрных деревянных фигурок и Нежило бы не отказался. (Надо сказать, что в этот момент даже припрятанная кольчуга как-то поблекла и померкла в хотениях и желаниях!) И все так детально изображено — и правильно — вон как ремешки на хомуте!
Отчего-то в пот бросило!
Жаркий ветер гнал по клеверу тёплые волны, пахнущие мёдом и пылью. Мальчишки сидели друг напротив друга на старом, выцветшем плаще, который был очень похож — хоть и был из трофеев, на тот, что отец Нежило брал в ночное. Плащ был грубый, суконный, так4 же пах лошадиным потом и пылью — и на нём, как на алтаре, была высыпана деревянная вселенная.
— Я трону? Посмотреть поближе? — спросил как можно более литвин, но голос дрогнул.
Соперник, владелец — гордо и величественно кивнул. Ему было приятно, какое впечатление произвели на чужака его бирюльки. Он ими гордился. И не раз думал, что это не просто игрушки — а что-то в них есть особенное, не видимое глазами, но чувствуемое сердцем. И теперь был почти уверен, что слуга иноземного колдуна это тоже видит.
Нежило раскладывал бирюльки не как попало. Он делал это медленно, с полузакрытыми глазами, осторожно ощупывая каждую деталь, и Сенька знал — так делают только взрослые, когда хотят, чтобы услышали. Каждая фигурка ложилась на своё место: подкова — на восток, горшок — на закатную сторону, лапоть носком в ту сторону, откуда пришли. Грабли, цеп, сошник, прялка — всё было разложено не хаотично, а по чину, как рассаживают гостей за столом, чтобы никто не обиделся. Священнодействовал!
Крошечные грабельки с частыми зубьями, миниатюрная подкова, выгнутая дугой, пузатый горшок с отбитым краешком, смешной лапоть с загнутым, словно помятым носком, цеп, прялка, сошник — всё, чем жила деревня, уменьшенное до размера мизинца, выточенное из твердого дерева и потемневшее от времени.
