— Ты дышишь, — прошептал Сенька, и его глаза от волнения стали квадратными.
Слуга посмотрел на него недоуменно.
— Не дыши на них. Ты же знаешь.
Нежило не ответил. Он держал в пальцах крючок — не рыболовный, не самодельный, а почти как тот самый, отцовский, с тёмной, почти чёрной рукояткой, которую годами держали многие человеческие руки.
Отец говорил: 'Этот крючок не железо уже, он — память. Через него сила идёт'. И не раз говорил Нежило, когда передавал ему коробок: 'Не смей играть в ветреный день. И никогда нельзя — в полнолуние'.
А ведь у отца набор был из покрашенных красиво палочек. Тут же — просто сокровище! Никак не сравнишь!
Но вот что не понял мальчишка — отчего так на него уставился Сенька и остальные мальчуганы.
— Ну так — играем?
— Играем! — отозвался Нежило.
— Что ставишь?
— Ты про что?
— Что на кон ставишь? Давай на твои портки эти сыграем!
Маленький слуга фыркнул. Играть на штаны не хотелось. Но — с другой стороны в вьюках были еще и получше. И Хозяййн говорил — что они для него, для Нежило предназначены. Подумалось, что идет по следам Гриммельсбахера и оно негоже. Но тут пришла в голову мысль. Еще когда глядел на подошедших местных — взгляд зацепился за небольшой аккуратный самострел в руках одного из парнишек. И внезапно очень захотелось иметь такой же самострел самому.
Немчины не раз говорили, что арбалетчики получают хорошие деньги и ремесло это сложное, но прибыльное. И стрелки всегда нужны, да и дохнут они реже, чем те же дурни с пиками. Тогда еще и помечтал мальчик, что вот ужо и он так сможет! Тут же получалось, что желаемое рядом — а учиться надо с раннего возраста — так говорили тоже. Почему бы и нет?
— Лады! Мои порты против его арбалета! — сказал твердо как только смог Нежило.
— Чего? — удивился Сенька. Его приятели недоуменно переглянулись.
— Ну самострела вон того!
Местные переглянулись и владелец ценной вещицы скривил недовольную гримасу.
Сенька встал, подошел к ним, они о чем то пошушукались — и согласились.
Немного поспорили — кто 'кучу кладет'? От этого зависело многое в игре.
В конце концов не придя к решению — стали кидать жребий — слуга гордо вынул татарскую монетку, которую ему подарил Хозяййн и этим сильно удивил мальчишек. Они таких не видали — и вообще серебро у них вряд ли водилось. Понятно, что они не знали — эта денежка не стоила почти ничего — ее еще прошлый хан чеканил, сейчас в Крыму другие в ходу, а эту бы и не приняли. Да и медная она, посеребренная. Но мальчишка ее старательно отполировал и она сияла бликами на солнце.
Договорились на какую сторону кто ставит. Подкинул монетку в воздух и сунулись головами, чуть не стукнувшись лбами — глянуть, как она упала.
Тут выиграл Сенька. И принялся складывать бирюльки кучкой для игры. Возился долго, от волнения даже ушами пошевеливал, не говоря уж о пыхтении, моргании и шмыгании носом.
Уложил. И первый ход теперь — слуги.
Хитрость противника стала ясна Нежило сразу — Сенька чертов так уложил бирюльки, что как ни тронь — а что-нибудь пошевелится. Еще и ручку грабель старательно пропустил через хомут, борону, серпом подпер и башмак сверху положил, носком в лапоть впихнув, словно как случайно.
Сейчас на самом кону лежала подкова. Символ удачи. Она была почти на самом верху кучи, зацепившись дужкой за зубья грабель, а носком упираясь в бочину горшка. Если дернуть неловко — посыплется всё.
Но хуже — не так дернуть. Потому что бирюльки не просто падают. Когда они падают не по чину, это значит, что-то в мире пошло криво. Отец рассказывал Нежило: в прежние времена старухи смотрели на то, как ложится рассыпанная куча, и читали по ней — будет ли дождь, уйдёт ли скотина со двора, не придёт ли лихо.
Правда там речь была о соломинках и палочках.
Сенька, раскрасневшийся от духоты, держал в пальцах длинную, тонкую соломинку, но пока только смотрел, потом прикусил ее зубами.
Вроде уверен в себе? Тогда зачем руки соломой занимает?
— Твой ход, — сказал хозяин бирюлек, шмыгнув носом.
Нежило не ответил. Он сидел, поджав босые ноги, и щурился на солнце, примериваясь. Его пальцы приняли палочку с крючком. Стал прикидывать что и как лежит.
Так, смотри, грабли лежат на подкове, а подкова — на лапте. Если тронешь грабли, они зацепят прялку, да и остальное стронешь. Лапту не подцепишь — сабля пошевелится. А что если вот так попробовать?
Он начал. Пальцы его двигались плавно, как вода, — Нежило не спешил, чувствуя, как ветер чуть покачивает головки клевера вокруг. Крючок нырнул в самую гущу. Он обошёл зубья грабель, скользнул под дужку подковы и осторожно, сантиметр за сантиметром, начал тянуть её вверх. Подкова дрогнула, но лапоть, на котором она лежала, даже не шевельнулся — Нежило вывел её строго вертикально, как вытаскивают гвоздь из доски, не задирая краёв.
— Есть, — выдохнул он, и подкова легла на угол плаща со стороны литвина.
Сенька восхищённо покачал головой:
— А горшок? Он лежит между цепом и прялкой, а краешком зацепился за лапоть. Если вынуть горшок, лапоть покатится, и всё посыплется.
Нежило снова не ответил. Понятно, что соперник подначивает, не стоит его слушать. Он чуть пересел, чтобы солнце не слепило глаза, и снова склонился над игрушечным полем битвы. Теперь он действовал иначе — он поддел крючком не сам горшок, а зазубринку на его отбитом крае, где была крошечная щербинка.
Зацепился за неё, как за ручку. И медленно, почти не дыша, начал поворачивать горшок боком, чтобы он прошёл между соседями по самому узкому месту.
Секунда, две — пот капелькой щекотно катился по виску Нежило, но руки были твёрды. Горшок выскользнул из западни и повис в воздухе, ни разу не коснувшись соседней прялки.
— Готово, — тихо сказал он, укладывая горшок уже в кучку к подкове. Но теперь ситуация осложнилась. Если тронешь лапоть, он потянет за собой цеп, и тогда станет совсем сложно что-либо вынуть из горки миниатюрных предметов. Попримеривался так и эдак... Нет, как ни крути — а все получится, что сам не вынешь, а сопернику поможешь, развалив горку.
Ну что же — пусть будет так — и лапоть сдвинул цеп, отчего головоломка стала еще тяжжелее и запутаннее.
— Теперь твой черёд — и передал сопернику палочку-вынималку.
Сенька вздохнул, взял протянутое и посмотрел на кучу, которая теперь стала ещё более хитрой. На плаще, в тени, отбрасываемой мальчишескими головами, лежал целый деревянный мир, требовавший тишины и терпения.
Нежило улыбнулся своей обычной улыбкой, тронувшей только уголки губ и, откинувшись назад, опёрся на руки, наблюдая, как Сенька мучительно выбирает, за что бы зацепиться.
Победа уже была почти у него в кармане — он это знал. Но молчал. Потому что в бирюльках, как и в жизни, главное — не сказать лишнего до того, как всё сделано. А почти — это не вовсе и не совсем.
Да, бирюльки — это не просто забава. Это ведь отголосок чего-то куда более древнего, чем просто детская игра. Гадания на костях, жеребьёвки, священные предметы, уменьшенные до размера ладони, чтобы их можно было носить с собой, — обереги, амулеты, которые нельзя было просто так рассыпать. Или, наоборот, надо было рассыпать нарочно, чтобы прочесть волю Вышних сил по тому, как они упали.
И мальчишки, сидящие на плаще, — они уже не просто играли. Они неосознанно повторяли ритуал: тишина, сосредоточенность, ни одного лишнего движения, дыхание затаено. На кону не просто горшок или подкова — на кону удача. Или благоволение. Или знак, который можно прочитать, если фигурка упадёт не так, или сорвется с крючка.
Ход литвина немного удивил Семена, но правилам не противоречил. Да, можно сделать так, чтобы осложнить сопернику игру.
Бирюльки — это не 'кто уронил, тот проиграл', а 'кто пошевелил, тот передаёт ход'. Игра идёт до тех пор, пока все фигурки не разберут, а побеждает тот, кто натаскал больше. И тут Семену было проще. Нежило играл на чужом наборе, впервые видел эти фигурки, литвин не знает их веса, баланса, хитростей — ему проиграть куда легче.
Сенька взял палочку-вынималку, повертел её в пальцах и с сомнением посмотрел на кучу. Но Нежило уже понял: хитрость была не в том, чтобы сразу вытащить серп, а в том, чтобы не шевельнуть ничего лишнего. Сенька, хоть и нервничал, действовал осторожно. Он долго примеривался, потом выбрал не серп, а маленькую зимнюю шапку, лежавшую с краю, и вытащил её — чисто, без единого скрипа. Положил в свою начавшую образовываться кучку.
— Один, — сказал он тихо, и в голосе его прорезалась уверенность. Аккуратно, по чуть-чуть вытянул с самого низа горки саблю.
— Две!
И легонько пошевелил борону, которая просев и сдвинувшись вбок перекрыла доступ с трех сторон переплетением бирюлек.
Ход снова перешёл к Нежило. Тот посмотрел на кучу, которая после двух взятых фигурок стала ещё более коварной. Теперь лапоть чуть накренился, цеп висел на волоске, а прялка и серп образовали странный треугольник, где любое движение могло задеть соседа. Остальное было и не подцепить.
Нежило выбрал небольшой топорик, который лежал почти на самом верху. Он казался лёгким и доступным. Но едва крючок коснулся его рукояти, как топорик качнулся и задел зуб грабель. Грабли шевельнулись — и Нежило почувствовал, как всё внутри сжалось.
Он — пошевелил. Ход перешёл к Сеньке.
— Твоя очередь, — сказал Нежило, пряча разочарование. Он вытащил всего только два предмета, а мог бы больше. Но не повезло — топорик перевесил топорищем с крючка.
Сенька усмехнулся, но не злорадно — скорее с облегчением. Он снова склонился над кучей и начал действовать. И тут Нежило увидел то, чего не замечал раньше: Сенька знал каждую фигурку. Он не просто вынимал их — он чувствовал их. Он знал, где у серпа центр тяжести, как повернуть прялку, чтобы она не задела цеп, и с какой стороны лучше поддеть борону.
Это было не мастерство — это была память рук.
Сенька вытащил серп. Потом прялку. Потом аккуратно, как ювелир, извлёк цеп, который висел над пропастью. Горка редела, а его кучка росла. Нежило смотрел и понимал: он проигрывает. Не потому, что руки у него кривые, а потому, что он играет на чужом поле.
Эти бирюльки знали Сеньку, они привыкли к его пальцам, они слушались его.
Когда Сенька пошевелил в пятый раз — задел багор, который вдруг качнулся, — то выпрямился и развёл руками:
— Всё. Ход твой, но там уже почти ничего не осталось.
Нежило посмотрел на кучу. Действительно, оставалось всего несколько фигурок: ножик, грабли, горшок, один он уже вытащил, но здесь был другой, поменьше, и ещё какая-то мелочь. Он взял их все, но на счёт это уже не влияло.
Когда последняя фигурка легла на плащ, Сенька сосчитал свои, потом Нежило — и разница была очевидна. Сенька вытащил вдвое больше.
— Ты выиграл, — сказал Нежило, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. Он не любил проигрывать, но здесь было честно, не придерешься. Литвин полез пальцами к поясу, чтобы развязать его и снять штаны, но Сенька остановил его:
— Погоди. Я не возьму твои портки.
