Морана-2

— Небольшая формальность: товарищ старший лейтенант, пожалуйста, предъявите ваши документы.

Удивленно моргнув, старлей медленно потянулся к нагрудному карману: к тому моменту, когда молоденькая и возмутительно красивая лейтенантша подошла, он уже держал на раскрытой ладони удостоверение личности и расчетную книжку командира РККА, чуточку напоказ вернув в карман партбилет.

— Иманов Женат, можно просто — Женя!

Раскрыв удостоверение и демонстративно сравнивая вклеенную в него фотографию с живым исходником, Александра все тем же равнодушным голосом пояснила свои действия:

— Помимо командования взводом, я временно совмещаю обязанности военфельдшера и начальника особого отдела... Среди ваших документов отсутствует распоряжение о проведении инспекции нашего партизанского отряда. Товарищ Кульмагамбетов, бумага из штаба бригады у вас?

Удивившись, старший политрук непонимающе переспросил:

— Инспекции? Какой еще инспекции, и почему он должен быть у меня?

Неторопливо листая расчетную книжку, Морозова пояснила:

— Вчера товарищ старший лейтенант очень живо интересовался личным составом отряда и его вооружением, устройством защитных рубежей лагеря, его точным расположением и маскировкой. Пытался пройти в место, где у нас хранятся заготовки для изготовления минных фугасов; интересовался содержимым оружейного склада. Устроил допрос сержанту Каланчову, оказывает повышенное внимание радистке, которая имеет доступ к шифроблокнотам... Это или инспекция, и тогда у вас на руках должно быть распоряжение из штаба Минской партизанской бригады. Или сбор разведывательных сведений с пока неясной мне целью. Товарищ Иманов, вы можете как-то обосновать ваши действия?

От такой постановки вопроса разом онемели и старший политрук, и старший лейтенант: в наступившей тишине стали слышны тихие переговоры рядовых партизан, понемногу заполняющих соседний стол и аккуратно брякающих ложками по мискам с наложенной в них "с горочкой" ароматной кашей.

— Что за чушь?! Так, а ну-ка верни документы!!!

Опомнившийся старлей сделал шаг вперед, попытавшись ухватится за свое удостоверение и расчетную книжку — вот только одновременно с его движением на тот же шаг плавно сдвинулась и Александра.

— Понятно. Старший лейтенант Иманов, вы задержаны до выяснения всех обстоятельств. Сдать оружие и не оказывать сопротивление...

Слушать молоденькую дурочку в военной форме кадровый кавалерист и не подумал, сделав еще один решительный шаг вперед — после чего в глазах разом потемнело от резкой боли в груди. Ставшее каким-то ватным и непослушным тело упало ничком, где на его шею тут же поставили колено и зверски заломили руку.

— Лейтенант, ты чего творишь?! Какое еще задержание, да еще и старшего по званию?!?

Сразу несколько рук вцепились в задыхающегося от боли старлея и сильно дернули вверх, принудительно поставив на ноги: сквозь постепенно рассеивающуюся темноту в глазах Иманов кое-как разглядел двух рослых красноармейцев, сноровисто избавлявших его от оружия, полевой сумки и ремня с портупеей.

— Морозова, ты оглохла, что ли? Товарищ Брагин, немедленно прекратите этот... Это!..

Нехорошо прищурившись, председатель отряда положил свою лапищу на плечо подскочившего гостя и без заметных усилий усадил его обратно.

— А вот орать не надо: маскировку нарушаешь.

Взяв себя в руки, тот сдержанно-злобно процедил:

— Вы что здесь устроили?!? Немедленно освободить старшего лейтенанта, вернуть ему оружие и документы! Иначе будете отвечать по законам военного времени!!!

Выстроившаяся возле кухни небольшая очередь партизан, среди которых ждали своей порции утренней каши и три рядовых бойца из сопровождения самого старшего политрука — с удивлением проводила взглядами уводимого под конвоем старлея. А вот военкора и его фотографа подобным было не удивить: и не такое видели. Меж тем, вернувшаяся за стол Александра бросила изъятые документы к остальной кучке его имущества, и все с тем же холодным равнодушием успокоила закипающего представителя соседнего отряда:

— Я действую в соответствии с инструкциями и предписаниями штаба Минской бригады. Дело гражданина Иманова так же будет рассматривать Особый отдел бригады: вы можете отправить туда рапорт со своим видением произошедшего.

— Да ты, бл!.. Все твои обвинения гроша ломаного не стоят! Я Жената знаю еще со времени формирования нашего полка: он отличный товарищ и храбрый командир! В бою труса не праздновал никогда, а уж насчет сбора сведений — это вообще смешно! Какие такие военные тайны от тут у вас выведывал: количество кур в птичнике, или производительность самогонного аппарата?!? Вам самим-то не смешно, а?!?

— Пока не очень, товарищ Кульмагамбетов. Насколько я понимаю, задержанный имеет какое-то отношение к разведчикам?

— Самое прямое: он командир сводной разведроты! С начала войны не меньше десятка фрицев на тот свет отправил, и четырех "языков" для допросов лично приволок — а вы тут из него изменника Родины лепите!

Терпеливо выслушав, девушка продолжила:

— Ваш "просто Женя" только командует, или же и сам совершает разведывательные выходы?

Нахмурившись, политрук в капитанском звании нехотя ответил непробиваемой девчонке, которая в армии числилась без году неделю, а уже взялась обвинять и арестовывать кадровых командиров:

— Совершает... По необходимости.

— Тогда вопрос уже к вам: с какой целью вы привели в расположение нашего отряда человека, который умеет определять точные координаты... И который, пользуясь своим званием краскома, собрал о нашем отряде массу сведений? И это при том, что вы сами недавно объясняли нам — откуда немцы взяли описание нашей внешности, и прочие сведения для своих листовок.

Подавившись заготовленной фразой, старший политрук разом побагровел от весьма обидного намека, могущего иметь для него не очень хорошие последствия.

— Лейтенант, ты что себе позволяешь в отношении представителя старшего военно-политического командования? Тебе не кажется...

— Вам.

— Что?!

— Устав внутренней службы РККА четко регламентирует форму обращения: потрудитесь ее соблюдать. И если вас не устраивает мое намерение передать гражданина Иманова в Особый отдел бригады, то можно все решить и без лишней бумажной волокиты: соберем тройку военно-полевого суда с участием командования соседних отрядов, и рассмотрим дело вашего ротного ускоренным порядком.

— Даже так?

Несколько раз глубоко вздохнув, мужчина постарался успокоится — и попутно выбросить из головы образ хоть и красивой, но ядовитой змеи, с которой у него почему-то начала ассоциироваться лиловоглазая блондинка, взгляд которой начал ощутимо давить и вымораживать.

— Хорош-шо! Попробуем поговорить иначе: я, лично — ручаюсь своим партбилетом за благонадежность старшего лейтенанта Иманова. Если надо, готов это сделать письменно! Надеюсь, этого будет достаточно? Или для вас уже и слово коммуниста ничего не значит? А может вам и партия не указ, а, товарищи?

От такой постановки вопроса выглядевший непреклонным председатель отряда Брагин и его заместитель тут же вильнули глазами — и только беспартийная Морозова никак не впечатлилась.

— Все члены нашего партизанского отряда "Красная заря" беззаветно преданы делу Ленина-Сталина, и не сомневаются ни в едином приказе или обращении, исходящем от Всероссийской коммунистической партии. Однако... Все граждане Советского союза с малых лет знают тех товарищей, кто имеет право и обязанность говорить от имени всей партии: это члены Политбюро, а также члены Центрального комитета Всероссийской коммунистической партии большевиков. Мне сейчас послышалось, или вы, товарищ Кульмагамбетов, поставили себя на один уровень с нашими вождями: с товарищами Кировым, Вышинским, Булганиным, Ждановым, Калининым... И даже с самим товарищем Сталиным?

Услышавшие такое предположение мужчины разом изменились в лице: и пока гость нервно озирался по сторонам, отрядный политрук попросил беспартийную лейтенантшу:

— Александра Владимировна, ты давай того... Не того! Без перегибов, да? Сагадат хоть и брякнул сгоряча — но ничего такого в виду не имел. И вообще, мужик правильный, за дело болеет. Я правильно говорю?

Гость молча, но очень энергично кивнул — после чего как-то разом сдулся и устало-обреченно поинтересовался:

— Морозова, ну ты... Вы же умная. Неужели в самом деле думаете, что Женат работает на врага?

— Нет, я так не думаю.

— Ну и зачем тогда весь этот цирк?!?

— Затем, что ваш командир разведроты не сам додумался проявлять чрезмерное любопытство — ему это приказали. И вы наверняка знаете, кто именно... И для чего.

Теперь вильнул глазами уже сам старший политрук, подтверждая — что да, знает.

— Захотелось наш отряд под себя подмять? Даже несмотря на директиву Центрального штаба о том, что каждый партизанский отряд является самостоятельным подразделением в прямом подчинении партизанской бригады своего края? Так и кому тут партия и командование не указ, Сагадат Мендыгожиевич?

Сделав крохотную паузу, чересчур умная лейтенант разом сменила тему:

— Впрочем, мы не отказываемся делиться боевым опытом со своими соседями. Ведь так, Виктор Михайлович?

Однорукий председатель "Чырвоная зары" согласно пробасил, внимательно разглядывая уткнувшегося взглядом в стол "Мандалаевича":

— Хорошим гостям мы всегда рады: а для плохих у нас яма с мусором имеется.

Вздохнув, старший политрук без особой надежды поинтересовался:

— Товарищи, может все-таки с моим комроты как-то... Помягче решим?

Брагин поглядел на приятеля-заместителя, подумал и поинтересовался у отрядного краскома:

— Александра Владимировна?

Саша согласилась:

— Можно и помягче. Я составлю рапорт, старший лейтенант Иманов честно и развернуто ответит по всем изложенным в нем сомнительным моментам. Вы предупредите, пожалуйста, своего товарища — что соврать не получится, зато ложью он сам себе добавит проблем. Вы же помните поговорку "Что написано пером, не вырубишь и топором"? Товарищи из Особого отдела ее тоже очень хорошо помнят и постоянно используют в своей работе.

Окончательно растерявший всю свою жизнерадостность казах с капитанской "шпалой" в петлицах поморщился, и согласно кивнул.

— Далее вы напишете свое поручительство, после чего комроты Иманов вместе с вами свободно покинет расположение нашего отряда.

Вновь кивнув, гость не удержался от небольшого, и самую малость ядовитого высказывания:

— Вам самой впору в Смерше служить, товарищ Морозова.

Мило улыбнувшись и сразу же превратившись в красивую молоденькую блондинку в ладно сидящей на ней форме, Александра честно призналась:

— Когда я до войны занималась самбо в спортобществе "Динамо", некоторые знакомые оттуда предлагали мне пойти служить по линии НКВД. Считаете, надо было соглашаться?..

Хмурое небо над партизанским лагерем вдруг заплакало очередным холодным дождем, и шорох падающих капель послужил лучшим завершением непростого разговора. Вернее, просто хорошим, потому как прилетевший на плечо хозяйки ручной ворон поглядел на гостя и каркнул не просто насмешливо, а откровенно-издевательски:

— Дур-рачок!

* * *

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Середина октября в Подмосковье выдалась достаточно теплой и влажной, из-за регулярно случающихся дождей: после начала войны лейтенант Джугашвили полюбил сидеть у приоткрытого окна, курить и слушать размеренно-успокаивающий шум непогоды. Дождям он радовался как ребенок, ибо падающая с небес влага означала повсеместное наступление осенней слякоти на дорогах: той самой знаменитой русской распутицы, в которой неизбежно вязло и захлебывалось любое чужеземное нашествие с давних, очень давних времен. Еще, монотонный шорох падающих капель очень хорошо оттенял негромкие звуки радиоприемника, когда по нему транслировали передачу "Письма с фронта и на фронт":

— ...любим и ждем, папа! Борись там сильнее на фронте, а мы с сестрой здесь, в тылу, будем учится только на отлично. Папа, передай бойцам Красной Армии наш октябрятский привет, и еще передай...

Несмотря на все опасения недавнего выпускника Артиллерийской Академии, со своей непростой службой он вполне справлялся, достаточно быстро вникнув во все мелочи и общую организацию работы подразделения "С-37". Под его руководством небольшой номерной отдельчик Особого технического бюро регулярно радовал высшее руководство страны сведениями стратегической важности: правда, поступление новейших технологий полностью прекратилось еще до его вступления в должность, потому как уже накопившийся объем сведений СССР надо было "переваривать" никак не меньше десяти-пятнадцати лет. Зато вместо одного иссякшего источника прорезался другой, состоящий из фамилий, номеров банковских счетов, досье на отдельных западных финансистов и целые династии банкиров. Временами медиумы отдела трудились буквально на износ, выплескивая на бумагу зудящие в их разумах цифры и слова: по долгу службы оформляющий их торопливую писанину в разборчивый печатный текст, Яков порой и сам невольно залипал на некоторые откровения — и по несколько раз перечитывал-осмысливал отдельные моменты. Та же история и структура финансовых интересов Ватикана сама по себе воспринималась как увлекательный историко-приключенческий роман! Такими же интересными были связи немецких и французских банкиров с английскими и американскими: связи, уходящие своими корнями в средневековые еврейские семейства потомственных ростовщиков. Не менее удивительно было читать про настоящих владельцев известных всему миру промышленных предприятий и банков — или, например, про то, что старинным испанским аристократическим домам по сию пору принадлежит больше половины пашен и виноградников солнечной Испании. Впрочем, это было самое безобидное из того, что старший сын Сталина прочитал о представителях европейских королевских домов и династий: как тех, что были низложены и ушли в тень — так и тех, что до сих пор находились у власти в своих странах. То, как все они обеспечивали свое благосостояние и положение, порой заставляло простого советского лейтенанта брезгливо морщиться и сплевывать в приоткрытое окно.

Куда хуже было послевкусие от материалов о разного рода ухоронках и счетах в солидных западных банках у ряда именитых революционеров, стоявших у самых истоков образования первого в мире государства рабочих и крестьян. Знакомясь с тайной стороной жизни пламенных борцов за счастье трудового народа, Яков испытывал всего три эмоции: гадливость, возмущение и нарастающую злобу. Когда же от медиумов начали поступать сведения о деятелях Коминтерна, где количество двойных-тройных шпионов, хапуг, очковтирателей-балаболов и откровенных беспринципных тварей было просто-таки абсурдно зашкаливающим — Джугашвили-младший наконец-то начал понимать своего отца. Его вечную хмурость и подозрительность, которую Яков принимал за простую паранойю; истоки откровенно жестких решений и вроде бы нелогичных поступков, нелюбовь к партийцам пресловутого ленинского призыва... Мало их стреляли, мало! Некоторых надо было живьем закапывать, или сжигать — за то, что они творили, прикрываясь трескучими речами о революционной необходимости и непримиримой классовой борьбе. После такого чтива лейтенант-артиллерист, внутренний мир которого корежило от целого клубка противоречивых эмоций, обычно гулял по прогулочным дорожкам под сенью сосен, выкуривая одну папиросу за другой и стараясь успокоиться и как-то отвлечься. Либо поднимал трубку внутренней связи и заказывал себе персональный сеанс-просмотр какой-нибудь легкой комедии: на кунцевском объекте Остехбюро среди прочего имелся и небольшой кинозал с отличной подборкой отечественных и иностранных кинолент. А уж кормили немногочисленных служащих так, будто коммунизм уже давно наступил — по крайней мере, в пределах огороженной высоченным бетонным забором территории! Еще для отвлечения от тяжелых мыслей можно было почитать свежие газеты, но с началом войны их содержание тоже не радовало. Большие потери во всех частях и соединениях прикрытия госграницы, множество сожженной и оставленной на позициях бронетехники и автомобилей, истекающие кровью ВВС РККА — и часто повторяющиеся в разных сводках и статьях фразы "отошли на подготовленные позиции". Да, врага удалось задержать на линии укрепрайонов, но в Белоруссии немцы прорвали "линию Сталина" и взяли в полную осаду Минск и засевшей в нем пятой армией генерала Потапова; через месяц уже в Прибалтике пришлось полностью сдать Рижский оборонительный район. Как артиллерист Яков хорошо понимал, сколь сложно держать оборону против морских калибров сразу двух приплывших к Риге немецких линкоров — и все равно, было очень обидно. Недавно уступили врагу полностью разрушенный Каунас, теперь ожесточенно дрались за Вильнюс... Еще и подступы к Ленинграду осадили недобитые финны: мало им врезали в Зимней войне, мало! В кабинете на одной из стен висела большая карта европейской Евразии, и с началом войны лейтенант Джугашвили завел привычку обозначать положение военных дел разноцветными кнопками: из восьми фронтов, изо всех сил бьющихся с фашистской нечистью, его пока радовали только три -Белорусский, Ленинградский и Украинский. На первом и втором вермахт и панцерваффе уперлись в эшелонированную оборону, которую без особых успехов пытались взломать и продавить; на третьем шли тяжелые бои, но комфронта Рокоссовский уверенно держался против группы армий "Юг" под командованием генерал-фельдмаршала фон Рундштеда и первой танковой армии фон Клейста... Про остальные направления диктор Левитан каждое утро скупо докладывал — что там, мол, все так же ведутся упорные оборонительные бои на истощение противника.