Беглецы. Новая реальность

Это была Россия не нынешняя, а та, что снится в детстве под скрип половиц: пахнущая елью, морозом и чем-то таким волшебным, отчего сердце замирает, а в глазах сами собой возникают и леший, и избушка на курьих ножках, и серый волк, несущий царевича сквозь лунную ночь. И чудилось — вот-вот меж стволов мелькнет лохматая тень того самого Лешего, о котором предупреждала Бажена.

Брови мужчины сошлись у переносицы, взгляд стал напряженным, лоб прорезала морщинка.

Он смотрел на сияющий разрыв в реальности и не мог поверить. Не хотел.

Как?

В голове лихорадочно заметалось: иллюзия? массовый гипноз? Он же сам видел — рукой, просто рукой, без всяких приборов. Она даже не шептала заклинаний, не раскидывала трав. Просто взмахнула — и ткань мира порвалась, как гнилая тряпка.

Экстрасенсорика, — твердил он себе, но голос внутри срывался. — Биополя, там, торсионные поля...

А если это не поле? Если все всерьез?

Мысли путались, натыкаясь друг на друга. Он вдруг остро почувствовал, как хрупко все, во что он верил двадцать семь лет. Одно движение ее ладони — и нет больше привычной вселенной. Есть только этот жуткий, зовущий провал и девушка, которая смотрит на него с печальной усмешкой.

Из портала повеяло теплом и тленом. Так, наверное, пахнет только что вскрытый могильник.

— Ну что, Егорушка, пошли? — Она заметила непроизвольный протестующий жест Егора и улыбнулась, немного печально. — Или убоялся?

Парень упрямо сжал губы. Показать трусость на глазах невесты? Да ни за что!

Девушка протянула узкую ладонь, он взял ее дрогнувшей рукой. Они одновременно переступили 'портал'.

Он и она стояли на узкой лесной тропинке. Ноги утопали по щиколотку в опавшей листве и мхе. А вокруг клубился синеватый сумрак. Пахло все тем же сладковатым запахом тления, и он понял, что это и есть запах этого мира, его дыхание.

Вековые деревья вокруг росли не вверх, а криво. Стволы, матерые, в два охвата, темнели косматыми шкурами лишайников. Горбились, скручивались в узлы, тянули корявые ветви к ним, словно скрюченные пальцы нищих. От них тянуло чем-то невыносимо чужим, враждебным, от чего хотелось бежать без оглядки.

И ни следа снега, словно стояла ранняя осень.

Он поднял голову.

В угольно-черном небе висела полная луна, мертвая, серебряная. Она не давала света. А словно высасывала краски мира, оставляя из всей палитры дня только черное и белое. И это было невозможно. Еще по дороге к Бажене он заметил тонкий серебряный серп луны в 'своем' мире. И тишина, густая, ватная, какая бывает только в забытых богами местах. Ее нарушали только гулкие удары крови в висках.

Он поймал себя на мысли, что здесь не поют птицы и не бегают звери, потому что их просто нет. Есть только лес. Вечный, голодный и терпеливый.

Егор спиной чувствовал чей-то жадный, голодный взгляд. Показалось: вот-вот, в следующий миг, из переплетения сучьев и листвы на спину обрушится нечто такое, от чего и конец придет ему. Зверь ли? Или нечто пострашнее? С чем человеку не совладать!

Он вздрогнул и стремительно обернулся. Никого. Из портала проглядывали бревенчатая стена и узкая девичья кровать, аккуратно застеленная. Оттуда веяло надежностью и привычным миром, и нестерпимо хотелось вернуться.

Судорожно сглотнул.

— Пойдем, Егорушка? — вывел из ступора голос Бажены. Он повернулся и посмотрел в едва проглядывающее в мраке белое пятно девичьего лица. Человеческий голос в этом странном месте выглядел настолько чужеродно, что он не сразу нашелся, что ответить. Слова застряли в горле. Он лишь сжал ее ладонь крепче — единственное тепло в этом мертвом мире. — Не бойся. То леший балует!

Леший? Домовой? Он уже готов был поверить во все что угодно...

Они двинулись. Тропа, узкая, едва заметная, вилась меж стволов, уводя все дальше от портала, который остался где-то позади.

Шли молча. Бажена уверенно шла впереди, не глядя под ноги, а Егор старался не отставать, но каждый шорох заставлял вздрагивать.

Сначала он считал шаги, потом сбился. Время в этом лесу текло иначе — тягуче, словно патока. Егор несколько раз ловил себя на том, что проваливается в какое-то странное забытье, когда деревья начинают казаться сплошной стеной, а тропа — бесконечной. Останавливала его только рука Бажены — маленькая, но цепкая, как корень.

— Долго еще? — спросил он в какой-то раз, сам не узнавая своего голоса. Тот прозвучал глухо, будто из-под воды.

— Идем, — ответила она. — Не задерживайся.

Сколько прошло — час, два, три? Луна, мертвая и немигающая, застыла в зените, не двигаясь с места. Или это ему казалось? Егор перестал понимать. Легкие жгло от холодного воздуха, мышцы ныли от напряжения. Но хуже всего было чувство, что за ними следят. Оно пришло не сразу, налипло где-то после первого часа пути, как смола, — липкое, неотвязное.

Сначала он списывал на нервы. Мало ли, в лесу мерещится. Но потом заметил. Среди черных стволов, чуть в стороне от тропы, горели две красные точки. Ровные, немигающие, они висели на высоте человеческого роста и смотрели — пристально, безжалостно.

— Бажена... — прошептал он, сжимая ее руку.

Она обернулась, проследила за его взглядом.

— Не оборачивайся. То леший. Любопытствует. Ежели страх покажешь — водить начнет, кругами заставит плутать. Иди за мной и не гляди.

Он попытался, но спиной все равно чувствовал эти глаза. Красные точки не отставали — то пропадали за деревьями, то появлялись с другой стороны, то вдруг оказывались прямо перед ними, преграждая путь. Егор сжимал зубы, смотрел в затылок Бажене и повторял про себя: 'Не смотреть. Не думать'.

Сколько раз они мелькали — три, четыре, десять? Он сбился со счета. Каждый раз сердце ухало в пятки, а ладони покрывались липким потом. Но он шел.

А потом красные глаза исчезли. Просто пропали, будто их и не было. Егор перевел дух, но радость оказалась недолгой. Впереди, прямо на тропе, бесшумно клубилась стена тумана. Не обычная утренняя дымка — неестественно густая, плотная, белая, как парное молоко. Она не рассеивалась, не шевелилась, стояла вертикально, перегораживая путь от земли до самых крон.

Бажена остановилась.

— Пришли, — сказала тихо. — Теперь главное. Не бойся и не оглядывайся назад, что бы ни услышал. Идем сквозь.

Она шагнула в туман, увлекая Егора за собой. Белая мгла сомкнулась над головами, и мир исчез. Стало тихо, очень тихо. И темно. Только рука Бажены — единственное, что еще держало его на земле.

Шаг, еще один. И вот — раз! — словно невидимая рука сдернула занавес.

Они стояли на открытом пространстве, у подножия высокой деревянной стены. Ограда — искусно изукрашенная резьбой, темная от времени и морозов — уходила вверх, к острым кольям, утыканным по верху. В десятке шагов правее темнели массивные ворота, сбитые из толстых плах, окованные железом.

Он медленно, будто боясь кого-то спугнуть, повернул голову назад.

Позади — никакого тумана. Только редкие сосны, засыпанные снегом по самые макушки, и чистое, звездное небо над ними. Обычный северный лес в ночи, и тропа, по которой они только что шли, уходит под полог ветвей, теряясь в глубокой, нетронутой белизне.

— Как... — голос не сразу послушался. Егор повернулся к Бажене. — Только что же был туман. Стена. Я собственными глазами видел.

— Есть силы, Егорушка, — сказала тихо, — тайные, непостижимые. Не имеющему дара их не понять, не измерить. То не туман был — то межа. Грань между мирами. Кто с чистым сердцем идет — того она пропускает. А кто с хульным помыслом — век плутать будет.

Он хотел спросить еще, открыл рот, но слова застряли в горле.

Размеренный, тяжелый, с металлическим отзвуком стук доносился из-за ограды. Каждый удар глухо отдавался в промерзшей земле, в ребрах, в самой грудине.

Ворота качнулись — и бесшумно, словно их и не запирали, открылись. В проеме стояла фигура в длинном плаще, с посохом в человеческий рост. Старик — высокий, прямой, несмотря на годы. Седая голова непокрыта, длинные космы падают на плечи, скрывают лицо. Но глаза — запавшие, острые, смотрели из-под нависших бровей в упор, не мигая. Посох в его руке венчало резное навершие — Егор разглядел суровый лик с молниями в завитках волос. Перун.

Егор догадался: тот самый. Волхв Деян.

— Бажена... чадо мое духовная, — голос у Деяна оказался негромким, но в ночной тиши прозвучал отчетливо, властно, будто каждое слово вырезали на камне. — С чем пожаловала? — он чуть повернул голову, и лунный свет упал на седые брови, на глубокие складки у губ. — И кого привела в святилище наше?

Бажена шагнула вперед, поклонилась низко, коснувшись рукой снега.

— Здрав будь, батюшка Деян. Прости, что в ночь глухую, — голос ее звучал ровно, но Егор слышал, как в нем дрожит тонкая, натянутая струна. — Привела человека доброго. Имя ему Егор. Ведаешь ты о нем....

Старый волхв не торопил. Стоял неподвижно, только пальцы, сжимающие посох, чуть шевельнулись. Взгляд его снова уперся в Егора — тяжелый, испытующий, будто читал что-то на самом дне души.

Егор вдруг почувствовал себя мальчишкой на экзамене. Ладони взмокли, под курткой стало жарко. Но он выпрямился, сжал челюсть и сказал громко, чтобы не дрогнул голос:

— Здрав будь... отче Деян. Я — Егор Петелин. Пришел просить вашего благословения. Люба мне Бажена.

Деян молчал долго. Так долго, что Егор услышал, как где-то за стеной ухнул филин, и в кронах сосен зашелестел ветер.

Потом старик чуть повернул голову, и из-под седых косм блеснул острый, внимательный глаз.

— Благословения, говоришь... Что ж, входите. Негоже у ворот беседовать, когда в горнице тепло и огонь горит.

Он развернулся и, не оборачиваясь, зашагал по расчищенной дорожке внутрь капища. Посох мерно отбивал шаг: тук... тук... тук...

Бажена глянула на Егора — в глазах ее плескалось что-то тревожное и в то же время радостное. Она взяла его за руку, сжала пальцы.

— Пойдем, Егорушка. Все сладится — я уверена!

Он кивнул, перевел дух и шагнул за высокую ограду в мир, где словно время текло иначе, а слова значили больше, чем в его собственной, привычной жизни.

Деян шагал широко, но неспешно и Егор едва поспевал за стариком. Бажена шла рядом, легко ступая по утоптанной тропе.

Старый волхв шагнул в светлицу. Егор потянулся к двери, но Бажена коснулась его руки и прижала палец к губам: молчи. В серых глазах мелькнуло что-то лукавое и в то же время строгое.

Егор кивнул, сжав губы.

Они вошли. В светлице было сумрачно, несмотря на горевшие на массивном столе из темного дерева лучины в светце. Вдоль стен тянулись лавки, в углу темнела печь. В нос ударило смесью сухих трав, старого дерева и еще чем-то едким, горьковатым, похожим на дым от можжевельника.

Деян снял плащ и повесил на деревянный гвоздь у двери. Потом присел за стол, положил перед собой посох. И поднял взгляд.

Смотрел долго. Тяжело, испытующе, будто читал что-то на самом дне души. Егор стоял, не двигаясь, чувствуя за спиной тихое дыхание Бажены. В светлице застыла такая тишина, что слышно было, как за стеной царапает по бревнам ветка.

Наконец волхв провел ладонью по столешнице и сказал негромко:

— Что ж... Садись, гость. Ногами чужой порог топтал, а теперь слово твое слушать стану.

... Спустя час задумчивый Егор с сияющей от счастья Баженой шли обратно по таинственному лесу. И пока шел, он вспоминал кратко все, что с ним случилось, а случилось столь многое, что все в голове смешалось и перепуталось.

Вот он с жаром объясняет старому волхву, слушающему с непроницаемым лицом, как он любит Бажену. Вот Деян ставит условие, что Егор, как воин, должен вступить в Перуново братство и стать ярым воином, а на его возражения, что он, дескать, христианин, только отмахнулся — то сему не помеха. Он согласился.

А вот и само посвящение — оно врезалось в память раскаленным железом.

Капище под открытым небом. Ночь, костры, и посредине — Он.

Перун. Здесь, на северной границе, бог явился таким, каким его вырезал суровый воин: беспощадным, голым, сросшимся с оружием. Под тяжелым шлемом хмурился узкий лоб, в глубоких глазницах под выпуклыми бровями горели красные глаза — драгоценные лалы. Рот — как рана, усы длинные, вислые. На прижатых к телу руках торчали могучие мышцы, грудь выпучена над впалым животом — признаком сильного мужества. Пальцы рук переходили в рукоятки мечей и секиры — тело сливалось с оружием, нельзя было сказать, где кончалось одно и начиналось другое.

Это был бог для мужчин. Не для детей, не для стариков, мечтающих о Свароге. Перун звал к битве

— Клянись Перуном, Егор! — голос Деяна звучал как удар меча о щит.

Он клялся. На крови. На железе.

— Принеси жертву.

Подчиняясь какому-то наитию, Егор взял нож и, недолго думая, порезал себе левую ладонь. Потом, шагнув к идолу, он плеснул набежавшую в ладонь кровь к его подножию, прямо в горевший там костер. Но вместо запаха сгоревшей плоти костер вдруг ярко вспыхнул, словно парень плеснул в него керосина.

— Он принял, — радостно выдохнул волхв. — Он принял жертву!

У ног идола разожгли угли, раздули маленьким мехом синее пламя. Светильники погасли, сквозь угольный чад ударил запах раскаленного металла.

— Подними левую руку, — приказал волхв.

Егор поднял. Из углей Деян достал железный прут на деревянной ручке. Конец железа рдел звездочкой.

Егор скосил глаза, смотрел, как звездочка приближается к левой подмышке. Вдавилась. Ожог, боль, запах паленых волос и горелого мяса — все смешалось в один огненный миг. Он не закричал. Только зубы сжал до хруста.

Они шагнули сквозь уже знакомую стену тумана — густую, клубящуюся, молочно-белую. В этот раз Егор был увереннее, он просто сжал ее ладонь и шагнул вместе с ней. Рывок — и комната Бажены приняла их в свою тишину.

Он повернулся — никакого следа колдовского тумана. Лицо его на миг превратилось в маску, но тут же расслабилось.

В комнате пахло мятой, сушеными травами и теплом остывшей печи. В углу, за ситцевой занавеской, висела ее одежда: пара простых платьев, тулуп, теплый платок.

За окном, за мутным от мороза стеклом, падал снег. Крупный, спокойный, он ложился на крыши домов, на штабеля дров у стен, на темные фигурки редких прохожих. Мастерград просыпался.

— Дома, — выдохнул Егор и сам удивился, с каким облегчением это прозвучало.

— Надобно к родичам твоим, — сказала она тихо, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Деян благословил. Теперь их черед.

Егор кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное тепло пополам с тревогой. Он наскоро умылся из рукомойника, пригладил волосы. Бажена достала чистое платье — то самое, темно-синее, которое ей сшили в мастерской. Оделась быстро, деловито, но перед выходом зачем-то поправила косу и прикоснулась к маленькому серебряному оберегу на шее.

На улице снег скрипел под ногами. Мороз был несильный, градусов пять, но ветерок с реки пробирал до костей. Они почти бежали по расчищенной дорожке к дому Петелиных.

В прихожей было пусто, тихо.