Голоса забытых

Финальная стадия этого процессе, достигнутая к нашему времени, — это уже не политика и даже не идеология. Это чистая религия. Религия с единым пророком, непогрешимым и вечным. Его тело, в котором он пребывает в конкретный данный момент, не имеет значения, ибо он Глава, концепт, символ, который нельзя менять. Смена власти в этой логике не конституционная процедура, а акт святотатства, сравнимый с Падением Небес. Вся государственная машина, все ее винтики от учительницы в глухой деревне, мёртвого солдата, марширующего по плацу, до министра в кабинете со шторами все они работают на одну цель: оттягивать конец системы, поддерживая иллюзию сменяемости власти и непогрешимости решений Главы.

Язык этого культа пронизал всё. Новостные выпуски это не информационные программы, а литургии. Выступления официальных лиц не доклады, а акафисты. Одобряем, поддерживаем, восхищаемся — это не глаголы политической воли, это мантры, заклинания, призванные укрепить реальность, в которой нет альтернатив.

Враг этому культу нужен ровно один инакомыслие. Любая попытка предложить настоящую сменяемость власти, выборность, ротацию элит объявляется ересью, происками внешнего управления. Врага сжигают на костре из законов, многим из которых даже не десятки сотни лет.

Одного взгляда на то, как живут в Объединённых Королевствах, достаточно, чтобы твоя карьера и карьера твоих близких была разрушена.

А что же народ? Он паства. Ему предлагают не политический выбор, а религиозный верить. Не участвовать, а наблюдать за ритуалом. И самое страшное в этом культе даже не его иррациональность, а его тотальная необратимость.

Система, построенная вокруг одной несменяемой фигуры, фигуры Главы, не оставляет плана Б. Она не может мягко перезагрузиться, адаптироваться, трансформироваться. Она может только рухнуть. Ведь когда бог умер Пали Небеса. И отзвуки той бесконечно далекой от нас трагедии до сих пор слышны.

Поэтому система будет защищать его жизнь и его статус с лютой, звериной яростью, до последнего патрона, до последнего мертвеца. Несменяемость власти это не про силу. Это про чудовищный, всепоглощающий страх. Страх элиты перед будущим, которое они не умеют строить без указующего перста. Страх самого Главы перед небытием и забвением. Страх народа перед пустотой, которая может образоваться на месте бога, которым стал для нас Глава.

В итоге мы, друзья мои, все стали заложниками одного мавзолея. Мы ходим вокруг него, носим цветы, отдаем честь. Мы слушаем трансляцию его дыхания из репродукторов. И мы знаем, что пока он дышит, ничего не изменится. А когда перестанет не станет ничего.

Мы замурованы во времени.

Мы больше не развиваемся.

Мы обслуживаем.

Мы поддерживаем жизнь в мавзолее, надеясь, что он никогда не станет тем, чем является по своей сути гробницей.

Мы те, кем нас считают все, — мы трупоеды.

Глава нас сделал такими.

Анклав. Кенин-Берг. 4225 год после Падения Небес.

Тосией, мелкий, тщедушный, как и большинство представителей своего вида, скорее походивший на мальчишку-подростка, приодевшегося для маскарада, чем на реального следователя, смотрел на подследственного как мог бы иной смотреть на серую стену, что была за спиной человека.

— Товарищ следователь, когда уже начнёте допрашивать очередного несознательного? Или я уже экстремист? Я, если честно, уже и сам путаюсь в номенклатуре наших преступлений. Мой отец, помнится, был просто несознательного. Какая-то душевная, почти домашняя классификация. А теперь вот этот великолепный бюрократический зоопарк. Прогресс. Вы там, в своих бумагах, наверное, уже линию провели: Атонов-старший Атонов-младший. Преемственность антигосударственной деятельности. Не утруждайтесь. Я всё за вас напишу. Готовый текст в протокол можно будет вставлять. Я ведь не только про ритуалы несменяемости пишу, я и сам часть этого ритуала. Ваша роль задавать вопросы. Моя давать уклончивые ответы. А роль Главы сидеть там, наверху, вечно, меняя оболочки. Всё циклично. Как в том анекдоте

— Владислав Викторович, шутки кончились нами получены сведения, что Ваша деятельность и деятельность Ваших коллег финансируется из-за границы.

— Ах, вот оно что. Финансирование. Ну конечно. Потому что иначе и быть не может чтобы человек просто сходил с ума от окружающей действительности и начинал об этом писать бесплатно. Это же нонсенс! Знаете, мой отец получал точно такое же обвинение. Только в его время заграница пахла мёдом и ванилью, поэтому обвинения были сняты. Сейчас пахнет чем? Объединённым Королевствами? Какими-то фондами? вздыхает, — Как-то это всё обеднело, скажу я вам. Даже конспирология стала казённой, бюджетной ну а что до сведений Уверен, они столь же неопровержимы, как и те, что привели в своё время к исчезновению архива отца. Удобная штука эти ваши сведения. Не требуют доказательств, только веры, прямо как с выборами, в которых кто б не участвовал, а побеждает Глава.

— Владислав Викторович, Вы не до конца понимаете положение, в котором оказались, — одно дело эти Ваши статьи, совсем другое дело получать финансирование на ведение деятельности, направленной на дестабилизацию внутри страны.

— Дестабилизация — какое ёмкое слово. Отец мой, знаете ли, однажды написал, что единственное, что реально дестабилизирует Федерацию это внезапное включение света в комнате, где все веками играют в жмурки. Вы действительно считаете, что несколько статей в умирающем издании способны на что-то повлиять? Власть, которая держится на штыках мертвецов, боится чернил? Это же даже не паранойя это уже какой-то фольклор.

— Владислав Викторович, Вы уходите от ответа. Умирающее, как Вы выразились, издание, имеет стотысячные тиражи, которые не снились очень многим периодическим изданиям. Плюс логистика. Это крупные суммы. Финансовый аудит, который будет начат, со дня на день, уверен, найдёт много интересного.

— Финансовый аудит, подследственный произносит эти слова с почти театральным благоговением, — священный ритуал поиска вражеских денег. Отец говаривал: Когда у следователя кончаются аргументы, он начинает считать чужие деньги. Вы правы тиражи были. Ключевое слово — были. С тех пор как нас обозначили, типографии отказываются печатать под разными предлогами. То краска закончилась, то, — машет рукой, — Впрочем, вам это известно лучше моего. Логистика? Да мы последние номера на моей машине развозили. Очень имперский размах, не правда ли?

Упоминание об империи не заставило тосийца даже усом повести.

Чего-то такого он и ждал.

Что-то такое постоянно звучало.

Хотя, чаще, конечно, вспоминали о временах Отдела внутреннего контроля и его методах.

— Владислав Викторович, то что конкретно Вы не видели денег и развозили всё на своей машине это говорит лишь о том, что конкретно Вы, по Вашем же словам, не видели денег и развозили всё на своей машине.

— Браво! Великолепная логика. По-настоящему следственная. подследственный хлопает в ладоши, медленно, рисуясь, а после сникает, голос становится усталым. — Слушайте, давайте закончим этот спектакль. Вы будете делать то, что вам положено делать по инструкции. Я буду делать то, что мне положено делать. Вы напишете в протоколе то, что от вас ждут. А я я, наверное, напишу об этом последнюю колонку. Мысленно. Потому что печатать её уже будет негде. Только ответьте мне честно, не как следователь — вам не кажется иногда, что мы все просто играем в гигантский, бессмысленный ритуал? Где вы жрец, а подобные мне жертвенные животные, которых нужно резать, чтобы толпе, так называемому народу, было на что глядеть?

— Владислав Викторович, позвольте всё же вернуться к теме нашего разговора, и должен предупредить Вас, что некоторые из Ваших коллег сейчас находятся в соседних помещениях и они могут оказаться менее саркастичными и куда более сговорчивыми, чем Вы.

Подследственный резко бледнеет, пальцы непроизвольно сжимаются.

— А вот и дошли до главного аргумента. Коллеги в соседних кабинетах. — голос становится тише, но твёрже. — Мой отец называл это методом составного предательства. Когда из страха за других ломаешь себя. Вы знаете, самая гениальная технология ваших предшественников даже не в том, чтобы заставить человека подписать что угодно. А в том, чтобы он потом всю оставшуюся жизнь просыпался в поту от вопроса: А кого я тогда предал своей подписью? — он смотрит в стол, потом медленно поднимает взгляд, — Так кто там у вас сидит? Маринка из бухгалтерии? Молодой практикант Коля? Ну что ж — глубокий вдох. — Начинайте свой протокол. Только, пожалуйста, без этих ваших эвфемизмов про финансирование. Пишите, как есть: Враг народа. Первая категория. Как отец.

— Владислав Викторович, позвольте мне самому определять, что я буду делать, а также напомнить, что статус Враг народа может быть назначен только судом. И на сколько мне известно, статус Враг народа был всё же снят с Вашего отца.

Подследственный замирает на мгновение, затем тихо, почти беззвучно смеётся:

— О да... снят. Посмертно. Прислали справку. Красивая, с гербом. Мама в рамку под стекло оформила — как свидетельство о полной и абсолютной

— Владислав Викторович, Ваш отец, Виктор Андреевич Атонов, был признан виновным в реабилитации Райха, дал признательные показания Вам же самому всё прекрасно известно. Dura lex sed lex, Владислав Викторович, — Вы должны были бы это уже понять.

Лицо подследственного становится совсем каменным.

— Дал признательные показания. — произносит так, словно пробует на вкус стекло. Знаете, товарищ следователь, есть вещи, которые не имеют срока давности. И есть слова, после которых любой диалог заканчивается. Вы перешли последнюю черту. Ту, которую не переходил даже майор, ведший дело отца. Тот хотя бы не лгал себе Вы хотите моего признания? Хорошо. Да. Я виновен. Так что не теряйте времени. Пишите, что положено. Мы оба знаем, чем это кончится. История, как водится, повторится. Сначала как трагедия. Потом как фарс. А в третий раз третьего раза не будет. — он обрывает себя.

Ни одна шорсточка не шелохнулась на лице тосийца, — нельзя было выдать, что ему наконец удалось увидеть конец ниточки, которую так долго не удавалось отыскать.

Анклав. Кенин-Берг. 4225 год после Падения Небес.

История, как водится, повторится. Сначала как трагедия. Потом как фарс. А в третий раз третьего раза не будет — Атонов-младший сказал гораздо больше того, на что рассчитывал тосиец.

Его товарищи, допрошенные ранее, оказались куда сдержаннее, профессиональнее.

Но в этом не было ничего удивительного те работали за деньги, а этот был из идейных. Как и его отец, хотя, если верить, а не верить им не было причин, выписка из дела Атонова-старшего тот действительно понял ошибочность своих ранних воззрений и умер за идеи Федерации.

С идейными всегда было сложно, особенно с такими вот, как этот.

Хорошее образование, внутреннее стремление к справедливости, сомнение в любых авторитетах и догмах помноженные на наличие сил и желания изменить существующую систему к лучшему мог бы являть собой венец гражданина, уже рождённого в Федерации, и к созданию которого все эти годы так стремились в Анклаве. Но что-то пошло не так. Что конкретно пошло не так сказать было трудно, ведь тосиец тоже имел неплохое образование и успел пожить, поэтому не стремился списать всё на Атонова-старшего, как это подумалось Атонову-младшему.

Дети не в ответе за грехи отцов. эту и многие другие, кажущиеся посторонним безумно банальными истинами, но такие сложные, когда требовалось применять их в реальной жизни, тосиец принял уже в учебке. Не принять было невозможно.

— Вы либо делаете и думаете так, как я скажу, либо я начищу вам морду, и вы будете делать и думать так, как я скажу. любил повторять его сержант.

Гоблин имел премерзкий характер даже для гоблина и позволял себе носить неуставное кольцо с надписью Vigilo Confido.

Кто имеет право носить такие кольца, тосиец узнал уже значительно позднее, после выпуска, и где-то в глубине своего сердца надеялся, что когда-то тоже будет удостоен такой же чести.

По всему выходило, что теперь кураторы и коллеги Атонова-младший либо попробуют повесить всех собак на него и уйти с минимальными потерями, либо раскроют перед ним все карты и тогда уже либо Атонов-младший примет всё как должное, во что не хотелось бы верить, либо будет убит, что также было крайне нежелательно.

Общий план операции, разрабатывался с учётом любого из перечисленных и ещё дюжины возможных вариантов, но тогда тосиец ещё не разговаривал с Атоновым-младшим.

Идейный парень.

Убеждённый.

Злой на систему и видящий её недостатки.

Таких хорошо видеть в качестве коллег и соратников, а не в качестве подозреваемых или осуждённых.

Вопрос был в том стоило ли рисковать всей операцией из-за этого парня?

Инструкции на эту тему были единодушны нет не стоило.

Но помимо их была ещё и казалось шуточная книжонка Сборник крылатых фраз и афоризмов Орочьих Болот, записанный и систематизированный достопочтимым Артемиусом Чигином, или Болотник, которую сержант заставил зазубрить так, что даже спустя десятилетия после учебки стоило усилий, чтобы не выдать что-то такое-эдакое.

— Быть умным это с вечера, зная, что ночью с друзьями прогуляешь все, припрятать в сапоге медяк на опохмелку. припомнилась тосийцу нужная цитата, и этот Атнонов-младший вполне мог слать тем самым медяком.

Если б он хотел, то нашёл бы не меньше дюжины цитат, которые подтвердили противоположную точку зрения.

Анклав. Кенин-Берг. 4247 год после Падения Небес.

Следователь вошел в кабинет бесшумно, как тень. Его лицо было полной противоположностью лицу подследственного юного, горячего, с глазами, полными огня. Лицо следователя напоминало старую, добрую карту: морщины у глаз лучиками, глубокие складки у рта. Лицо, видавшее виды. Уставшее.

На пальце было неуставное кольцо с надписью Vigilo Confido.

— Константин Ильич, давайте не будем тратить время на ритуалы и сразу перейдём к сути нашего с вами дела. Вы, Константин Ильич, написали три статьи для подпольного канала Свободный голос. В них вы называете Главу системным сбоем, а нашу Федерацию — агонизирующим организмом. Это так?

— А вы разве не согласны? — парировал подследственный, с вызовом глядя на следователя. — Или вы тоже верите в этот цирк со сменяемостью? Вы же умный человек, я по глазам вижу! Вы понимаете, что это всё театр абсурда!

— Константин Ильич, пусть цирк, пусть театр

— А вы вы в нём актёр, вы исполняете роль вы жрец в этом мавзолее. Я читал Атонова! Он всё про вас ещё тогда знал.

На лице следователя мелькнула какая-то тень. Почти незаметная.

— Константин Ильич, Атонов не самый удачный пример для заимствований тем более, оба, и отец, и сын, признали ошибочность своих взглядов

— И вы его сгноили за это сперва его отца, потом его самого! А теперь пытаетесь сгноить меня!

— Константин Ильич, я пытаюсь вам помочь. Пытаюсь, спасти вас.

— Так это, оказывается, вы меня спасаете?

— Да, Константин Ильич, я пытаюсь спасти вас. Я уже много лет занят только тем, что спасаю таких, как вы.