Князь Барбашин 4

Здесь пришлось вновь задержаться. Колонисты с помощью корабельных команд в течение нескольких дней вырубили окрестный лес, насыпали небольшой вал и возвели прочные крепостные стены, оградив себя, таким образом, от любых незваных гостей. Острог, получивший имя Ярополч в честь древнего городка в Залесье, стал, таким образом, первым европейским поселением на австралийском берегу. День его закладки был внесён не только в ярополчскую летопись, но и в вахтенный журнал флагманского корабля, вместе с точными (ну насколько позволяли имеющиеся приборы) координатами.

И только покончив с обустройством первой югоросской колонии, флот, к вящей радости торговцев, наконец-то взял курс на Яву. Вот только то, что они там увидели, не ожидал увидеть никто...

Пелабухан Рату горел. Точнее, уже догорал, дымя развалинами построек. А его победители, разграбив хозяйские погреба, убыли восвояси, прихватив с собой и многочисленных пленников, которых можно было выгодно обменять торговцам из Бали на нужные товары.

Панкрат, стоя на юте "Двенадцати апостолов", долго разглядывал обугленные руины, гадая радоваться ему или печалится. Всё же поселение это, как он помнил, было когда-то изрядно большим и то количество русских колонистов, что флот привёз с собой, растаяло бы в нём как масло в кипятке. Теперь же получалось, что неведомые охотники за чужим добром просто очистили местность от чужих людей и дали русичам возможность основать своё поселение на пустом месте, не договариваясь ни с кем. Разумеется, какая-то часть пелабуханратцев в день нападения смогла укрыться в горах. Но вряд ли их было излишне много, и уж точно в новых условиях никто не станет считаться с их претензиями на власть. С другой стороны, Панкрат сильно рассчитывал на местные запасы, так что в этом деле неизвестные грабители здорово подгадили его планам. К тому же получалось, что местность отнюдь не такая спокойная, как им рассказывали при прошлой встрече. Хотя, возможно, именно то вмешательство русичей и вызвало подобный набег. Однако теперь об обороне оставляемого поселения придётся основательно позаботиться.

— Что будем делать? — обратился он к начальнику своего штаба, который так же, как и Панкрат, молчаливо разглядывал берег в подзорную трубу.

— Тоже, что и планировали, — ответил тот, пожимая плечами. — Ставить своё поселение и искать встречи с местным раджой или султаном. У него есть армия, у нас флот. Вместе мы сможем много больше, чем по раздельности.

Руднев вздохнул. Если ему что в его назначении и не нравилось, так это именно политика. Ибо она никогда не была его стихией. Море и морские бои — тут он чувствовал себя как рыба в воде, а вот в словесных кружевах быстро терялся. Хорошо хоть, что, зная об этом его недостатке, в Адмиралтействе ему приставили хорошего штабиста и навязали целого дьяка в помощники, которых и проинструктировали как себя вести в случае дипломатических сношений русского флота и местных властей. Но последнее слово при этом всё равно оставалось за адмиралом. И что-то подсказывало Панкрату, что политики в его службе будет куда больше, чем войны.

Однако сейчас он был в своей стихии:

— Согласен, чего зазря время терять. Всё одно чему быть, того не миновать. Трубите высадку десанта.

Его команду быстро отрепетовали на все корабли, и вскоре десятки лодок, полных вооружённых людей, направилось к молчаливому берегу. Через некоторое время шлюпки одна за другой уткнулись своими носами в морской песок, и морские стрельцы, покинув их, принялись выбираться на берег, чтобы выстроиться в ровные шеренги, как их учили. Пусть берег и казался пустым, но при высадке всё может измениться в один миг, а потому корабли с открытыми портами стояли лагом к берегу, а стрельцы держали в руках мушкеты с дымящимися фитилями.

Однако тот, кто побывал тут до них, своё дело знал очень хорошо. И после их хозяйствования русским достались только дым, земля и пепел. Впрочем, как выяснилось позже, враги уничтожили не всё. На дальних от бывшего поселения полях были найдены нетронутые никем посевы картофеля — овоща, про который ведали лишь те, кто ходил в кругосветное плавание. Они-то и посадили его здесь ради эксперимента, как и хинные деревья, и, судя по всему, местным жителям он пришёлся весьма по вкусу. Им тогда оставили немного клубней, но мало кто верил, что яванцы займутся их разведением. Однако, судя по результатам, русские здорово ошиблись в них, и пелабуханратцы оказались куда более рачительными хозяевами. Заодно выяснилось, что всё это время крестьяне зря возились с ящиками Барбашина (более известные в ином времени, как ящики Уорда), заботясь о собственных посевах картофеля. Здесь, на Яве, уже имелся свой более-менее прижившийся клубень.

Ну да нет худа без добра. По крайней мере, совершать те ошибки, что творили крестьяне в ином прошлом-будущем, яванские поселенцы уже точно не будут. А наличие лишнего продукта питания ещё никому в этой жизни не помешало, хотя картофель на Яве растёт не так хорошо, как в той же России или Андах. Ну так кроме него на Яве и без того хватает чем пропитаться. Колонисты, как обживутся, сами решат, что им выращивать выгодней.

Глава 3

Шах-Али рвал и метал. Этот сын иблиса Мамай позволил себе отклонить то щедрое предложение, что давал ему он, царевич по рождению и Чингизид по крови. Увы, но что-то явно произошло за спиной у русского посольства, раз нечестивый ногаец позволил себе сорвать все предварительные договорённости и не стал признавать его своим ханом. Причём что-то явно более заманчивое, раз даже должность беклярбека не прельстила его! И Мамаева орда оставалась кочевать в степях между Доном и Волгой сама по себе. Правда, желая подсластить свой отказ и заодно не сильно испортить отношения с далёкой Москвой, от которых получал существенную выгоду, поставляя на Русь скот, и в первую очередь коней, Мамай пообещал помочь царевичу воинской силой в походе на Тюмень. Но не за просто так, разумеется. Всё же Шах-Али не ногайский хан, а степные батыры постоянно в чём-то нуждаются. Ну и как тут не выйти из себя, тем более что излишней выдержкой царевич и так никогда не отличался. А лишних денег у него и вовсе не водилось.

Но и возвращаться с таким результатом в Москву он тоже желанием не горел. Потому как слишком многое изменилось при царском дворе, пока он пребывал в опале. И если со многими новшествами ещё можно было примириться, то вот с низведением статуса Чингизидов он мириться не собирался. А неблагодарные урусуты, что ещё его деду (по гневу аллаха ставшему последним правителем единого улуса Джучи) низко кланялись и платили огромный выход, вдруг посчитали себя выше потомков Потрясателя Вселенной. Мол, не пастуху Чингисхану тягаться в знатности с родом Рюриковичей, что правили Русью и роднились с ромейскими базилевсами и европейскими правителями задолго до того, как Тэмуджин появился на свет. И словно разом позабыли все, что со времён хана Бату Чингизиды стояли на Руси как бы наособицу, и породниться с ними было для Рюриковичей великой честью. Но стоило лишь ослабнуть татарской силе, а московскому князю в гордыне своей самому венчаться на царство, как двор затопили слухи, что Чингизиды де по отношению к Рюриковичам худородны.

Конечно, далеко не все в Москве готовы были признать новое веяние, ведь на Москве было много тех, кто веками роднился с джучидами, но нищие князья, у которых за душой даже захудалой деревеньки не будет, и особенно молодёжь уже начали постепенно задирать свой нос. А участившиеся победы урусутов над воинами степей лишь повышало их самомнение. И даже сожжение Москвы крымским ханом не смогло поколебать наметившуюся тенденцию. Воистину прав был царский фаворит Барбашин, когда в светской беседе произнёс банальную вроде бы фразу, про то, что "сила права, не поддержанная силой, всегда уступит праву силы". Он тогда посмеялся над этой сентенцией, однако по прошествии времени понял её глубинный смысл, что если у власть предержащих нет сил поддержать свои претензии — то нет у них и никаких прав. Ибо сколь не велики были предки, но одной их славы недостаточно, и рано или поздно, но всегда найдётся тот, кто однажды предъявит свои права на власть и только сила позволит отмести их. И теперь Али наблюдал это своими глазами. Высокое положение Чингизидов основывалось не только на традиции, но и на силе непобедимых туменов. Вот только в последние века они больше предпочитали резать друг друга, чем своих врагов, и получили закономерный результат: от огромного улуса Джучи остались одни осколки, а вчерашние данники считают род Чингисхана ниже собственного. Этак, глядишь, скоро и до простых нойонов опустят. А дальше что? Отберут Касимов? И ведь не сделать ничего. Без помощи урусутов он слаб, и это понимают все, даже ногайские мирзы.

Так что возвращаться в Москву, не став ногайским ханом, он особым желанием не горел. И потому ему оставалось одно — договариваться с Мамаем о походе на Тюмень. Ибо как ни странно, но кто-то при дворе московского царя оказался весьма прозорлив и подобный вариант предусмотрел заранее. И не просто предусмотрел, но и с ним, Шах-Али обсудил через доверенного дьяка. В общем, деньги на поход были готовы дать русские купцы, но под определённые условия. Конечно, что такое купец по сравнению с ним, ханом, да ещё и из рода Чингиса. Но за купцами стояли московские вельможи, да и сами по себе деньги позволяли безродным торговцам многое из того, что было немыслимо во времена его великих предков. А в закатных странах купцы вообще могли позволить себе даже нанимать армию и смещать с трона собственных королей. Так что условия договора, не смотря на их тяжесть, на первых порах придётся исполнять. Но Аллах велик и возможно сподобит его набраться таких сил, что позже он сможет пересмотреть любой договор. Правда, будет это очень нескоро. Но он согласился, так как понял, что урусуты явно стремились зацепиться за Кавказ, и потому всё равно найдут того, кто станет для них тюменским шамхалом. Они оказались способными учениками и, как когда-то тёмник Мамай или прославленный Тимур-ленг, научились играться Чингизидами по своей прихоти.

В результате очередной раунд переговоров прошёл уже более продуктивно. Что несказанно порадовало Шах-Али, которому уже до чёртиков надоело восседать на мягких коврах в пропахшей дымом кострищ юрте. Это ногаец Мамай привык жить по обычаям предков, царевич же с юности предпочитал куда более комфортные условия в быту. Но приходилось терпеть, пить кумыс и желать беку долгих лет здравия.

Хвала аллаху, всё когда-нибудь заканчивается. Вот и Мамай, получив свои подношения, окончил вежливые, но ничего не значащие словоблудия и начал, наконец, собирать свою Орду в поход. Впрочем, кочевник не землепашец и в набег собирается довольно споро. Не успел Шах-Али насладится спокойствием, а степное войско уже снялось с места и тронулось в набег...

Мамай шёл через степь не спеша, словно наслаждаясь собственной мощью. Повсюду, куда ни кинь взор, раздавалось щёлканье бичей, ржание коней, мычание волов, крики погонщиков, скрип телег на высоких колёсах и многоголосый гул сотен людей, которые снялись с мест не ради целей высокой политики, а погнались за богатой добычей. Ведь Тюмень Шамхальская славилась своим богатством. Контролируя дельту реки Терек, она контролировала сообщение от Каспия вглубь Кавказа и далее до Чёрного моря, а также морское движение от Герата до Волги по западному берегу Каспия. Говоря простым языком, через неё шёл транзит товаров с Великого Шёлкового Пути, а часть доходов с него оседало в карманах местных купцов и знати. Правил в Тюмени Кавказской Ак-Кубек, сын Муртазы и внук последнего хана Большой Орды Ахмата. Что априори делало его врагом не только русских, но и бия Мамая.

При этом Ак-Кубек был довольно деятельным правителем. Умело сочетая дипломатию и войну, он с видимой лёгкостью противостоял всем попыткам подчинить свои земли более сильным соседям. И даже тарковский шамхал, столкнувшись с ним, вынужден был временно отступить, не совладав с противостоящим ему союзом. И немедленно занялся привычной для горцев войной: когда небольшие отряды врывались на чужую территорию и разоряли её, уводя скот и пленников. В ответ Ак-Кубек принялся деятельно укреплять границу, возводя дозорные башни и посылая во все стороны дальнеконные дозоры и лазутчиков. И потому о выступлении ногайцев он тоже узнал довольно скоро, так что успел собрать верные ему войска и выступить навстречу. Впрочем, войск у него было куда меньше, чем у Мамая, так что бий даже не почесался, когда его разведчики доложили о вражеском войске. Тем более, что всего за несколько дней до этого передовой отряд ногайцев буквально вырубил встреченный им тюменский отряд, и это было воспринято всеми, как счастливое предзнаменование. Вот только воинское счастье переменчиво. А Ак-Кубек не зря пришёл на поле битвы первым. Он успел не только выстроить войско для боя, но и спрятать часть воинов в засаде.

Ногайцы подошли позже и, поскольку день уже клонился к закату, принялись разбивать лагерь. При этом самые отборные силы Мамая выстроились между лагерем и тюменцами ровными рядами на одномастных лошадях. Весь их вид говорил, что они походя могут раздавить любого противника, а тем более намного уступающие им в количестве. Воины Ак-Кубека неторопливо сомкнули свои ряды, приготовившись к страшной атаке. Но боя не последовало. Мамай решил перенести его на утро.

Битва и впрямь началась по утренней прохладе, но не так, как задумывал мирза. Ещё не взошло солнце, а конное войско Ак-Кубека с гиканьем навалилось на ногайских всадников, предварительно засыпав их роем стрел. Люди и кони сплелись в единый кровавый клубок, яростно зазвенела сталь. Ногайцев было много, значительно больше, чем тюменцев и вскоре стало казаться, что они опомнились от внезапного натиска и их сила стала ломить ахматовича. Но не успел Мамай насладиться зарождающейся победой, как откуда-то сбоку раздался воинственный клич и из камышей выскочил спрятанный там заранее отряд. Грозная лава всадников смяла со спины атакующих ногайцев и прорвала едва наметившееся смертельное кольцо. Таранный удар тюменских батыров просто снёс часть ногайского войска. Но, поскольку даже сейчас тюменцев было значительно меньше, чем ногайцев, исход боя всё ещё не был предрешён. Битва превратилась в сплошную свалку, где воины дрались уже как придется. В несколько раз превосходящим силам ногайцев удалось было потеснить тюменских воинов, но тут в дело вмешался его величество случай.

Вообще-то шанс попасть стрелой в узкую прорезь шлема достаточно низок. Но когда они летят тысячами, случиться может всякое. Вот и тут чья-то особо меткая стрела, влетела в узкую щель шлема и поразила его владельца прямо в глаз. Всадник всплеснул руками и рухнул под копыта своего коня. И всё бы ничего, но всадником этим был сам мирза Мамай. А смерть предводителя всегда предвещала недоброе в степи.

Более того, словно углядев гибель мирзы, по всему полю разнесся яростный клич Ак-Кубека, призывавшего своих батыров не посрамить память предков. Выхватив саблю он верхом на светлом коне помчался на врага и вслед за ним в яростную атаку ринулись его воины. Они неслись страшной лавиной, сотрясая воздух своими родовыми возгласами. А вот в стане ногайцев потихоньку разливалась паника. Мирза был мёртв, и никто не подхватил знамя полководца. А когда такой воин нашёлся — было уже поздно. Ногайское войско покидало поле битвы и только опустившаяся ночь и малочисленность тюменцев оградило их от разгрома.