Око

Нам ничего не нужно для хорошей жизни. Нам нужно сделать неразменную статью в Конституции, которую никто не сможет изменить: "Запрещено одному человеку два раза занимать одну и ту же должность" или "Запрещено одному человеку занимать должность более двух сроков". И всё. Никаких там "подряд". Два срока отработал, спасибо, до свиданья, вот тебе гарантии, иди, пиши мемуары, можешь работать советником, спецпосланником или спецпредствителем, тебе почёт и уважение, но если ты ещё раз попытаешься пробраться на высшую должность, то это будет расцениваться как попытка государственного переворота со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Глава 34

Я потихоньку убрал со своей груди руку Бонасьёвой, встал, оделся и потихоньку пошёл к себе.

Сломанная и вывороченная дверь сама по себе является охранным сигналом о том, что здесь уже побывали те, кому законом разрешено входить в любое время, проверять документы у всех, кто здесь находится и требовать информацию, которая им нужна.

Возможно, что за выломанной дверью никого нет, а, возможно, там сидит засада с дубинками и ждет любопытной рожи, чтобы навалять ей так, чтобы раз и навсегда отбить любопытство или вылечить от глубоко сидевшей клептомании, тянувшей человека стянуть то, что плохо лежит. Надо же, тянет человека стянуть. Как-то простонародно получается. Нужно несколько умнее сказать, типа: вызывает непреодолимое желание присвоить себе чужую вещь. Вот как.

— Карл Глебович, а Карл Глебович, — послышался от дверей голос Бонасьёва.

Я вышел к дверям.

— Карл Глебович, — начал говорить доверительно он, — ты уж не подведи нас с Ксюшей под монастырь. Она от бурых шпионит за тобой, а я от белых. Нас ведь сразу цикуту заставят пить, чтобы, значит, всё было тихо и ладно, и чтобы кривая преступности вверх не лезла. Сам понимаешь, преступники руками и ногами отбиваются от тех преступлений, которые совершают гвардейцы. Вот и получается, что преступников, мало, а преступлений много. Поэтому и садят их сразу на пожизненно. Пока они в тюрьме сидят, им ещё преступления подкидывают, а они сознаются. Получается, что за общество сидят. А власти они без греха, как жена у Цезаря.

— У какого Цезаря? — не понял я.

— А хрен его знает, у какого, — просто сказал Бонасьёв, — у нас их два, поди, разбери, у какого из них.

— Разберёмся, — сказал я и проводил взглядом уходящего Бонасьёва.

Нужно разбираться с ситуацией. Я подсел к столу с компьютером. Компьютер продолжал работать. На мониторе всё так же была заставка единого федерального канала. Ткнул на эмблему с бурым медведем. Открылся новостной канал с диктором в форме бурогвардейцев.

— Партия бурых медведей с теплотой провожает на заслуженный отдых столичного градоначальника, который не понравился партии белых медведей. Им всё не нравится. Скоро им не понравится, что в нашей стране живут граждане. Что они будут тогда делать? Ну, это вопрос риторический, а мы переносимся на банкет по случаю проводов. Посмотрите, какой тост произнес первый министр.

— Дамы и господа, — сказал стоящий с бокалом человек, похожий на всем известную личность, — мы провожаем нашего любимого градоначальника. Хотим пожелать ему приумножения нажитых им капиталов. Чем больше у него будет денег, тем лучше будут жить окружающие его люди и тем больше у него будет возможностей поддержать партию, которая его поддержала, и которая сейчас является единственным оппонентом и конкурентом не поддержавшей его партии, хотя он всё время поддерживал её и даже участвовал в создании. Вы уйдёте ненадолго, мы вас вернём, а ваш символ — шапка-ушанка — будет нашим символом, и даже я сегодня надену на себя такую шапку.

Он повернулся и взял с подноса приготовленную шапку, развязал тесёмки клапанов и стал надевать её на голову с короткой стрижкой. Шапка явно была для вида. Никто не озаботился её размером, но, как говорится, назвался солдатом — иди в бой, он с силой рванул шапку за клапаны. Один клапан оторвался, вызвав смех присутствующих. Не по Сеньке шапка. Сверкнув глазами по смеющимся гостям, всем известный человек в наступившей гробовой тишине сказал:

— Вот видите, не всем шапка градоначальника подходит. Я, так и быть, останусь первым министром, но многие из здесь присутствующих будут ходить повсюду в шапках-ушанках с оторванным клапаном зимой и летом в знак уважения к такому выдающемуся человеку, как вы.

Я быстро перешел на страницу меню и щелкнул по логотипу с белым медведем.

На экране появился человек, похожий на другого не менее известного человека, который с серьёзностью в голосе говорил:

— Столичным градоначальником не может быть человек, который не вызывает доверия у президента. Как можно доверять человеку, который целиком и полностью на стороне первого министра и начинает дерзить, надеясь на высокопоставленную защиту? Высокопоставленная защита это я. Я назначаю первого министра, согласовывая кандидатуру с парламентом, но только я имею право отправить в отставку и первого министра без всякого парламента. Можете мне согласовывать хоть сто кандидатов, а я имею право отправить в отставку и весь парламент, если он три раза не согласится с моим мнением. Моё слово — гранит. Камень косой не разрезать, а я и есть камень. Меня выбирал весь народ. Все голосовали за меня. Что-то, не так? А вот так, — и он достал из-за спины протокол центральной избирательной комиссии, — вот, все ваши голоса тут подсчитаны. И у меня ещё один срок впереди, а вот потом уже можно ставить вопрос о перемене рулевого в тандеме. Вот так. Я — гарант и я гарантирую, что не сдвинусь с места, пока не закончатся определенные Конституцией сроки. А столичный градоначальник у нас будет новый. Он расчистит эти засранные конюшни и выстроит всех конюхов по ранжиру, чтобы все знали, что столица есть главный город нашей родины. И чтобы духу не было от заморских скульптур дружка градоначальника. Во всём мире как от чумы шарахаются от его скульптур, так нашли ему место в столице. Пусть в пустыне ставит башни, чтобы путешественники с пути не сбивались.

Я отключил и беломедвежий канал.

— Оставаться тут нельзя, — я заставил себя размышлять, потому что голова отказывалась быстро соображать после побоев и дрянной выпивки, — хотя здесь всё почти так же, как и у нас, но отсюда нужно сваливать. Вопрос — как? Я не знаю, как я сюда попал и как я отсюда выберусь. Знаю, что главным звеном в этой цепи является вэб-камера. Но как она работает? Похоже, что не я ею управляю, а она управляет мною. И, может быть, она управляет всем миром. Захочет, перенесет человека в прошлое или в будущее, захочет, вообще погрузит всё в кромешную тьму и у человека сразу отпадет потребность во многом. В темноте не будет солнечных ожогов. В темноте не будут ездить машины, и летать самолёты. Не будет телевидения, компьютеров. Нет, всё будет, потому что электрическая энергия не исчезнет по воле вэб-камеры. А, может, и исчезнет именно по воле вэб-камеры. А, может, через неё кто-то наблюдает за нами? Именно через эту. Ведь на земле миллионы таких камер и ничего не происходит, а вот с этой камерой происходят какие-то непонятные события. Может, мне встать на колени, помолиться камере и просить, чтобы она вернула меня к себе? Да, я так и сделаю.

Мои размышления прервали громкие голоса в прихожей.

— Убирай, хозяин, двери мы приехали из Твери, — несколько человек добродушно балагурили и говорили чуть ли не стихами. На пороге стояли три белогвардейца в форме с увесистыми свертками в руках. — Ты собираешься нас приглашать или нам входить без приглашения?

— А вы разве спрашивали разрешение на вход? — спросил я, ожидая, что сейчас они начнут снова бить меня. Похоже, что у них уже в крови такая манера с общения с гражданами, которых они призваны охранять.

— Ну, ты и остряк, — засмеялись мои гости, — вот за твою остроту и находчивость мы и будем тебя потчевать так, что ты этого никогда не забудешь.

Я сел на стул. Со стула легче падать на пол, когда тебя начинают бить. А эти, похоже, сейчас этим и будут заниматься.

Глава 35

— Мужик, ты чё в натуре? — сказал самый здоровый из пришедших. — Мы тут тебе указ президента принесли и форму белогвардейскую, а ты сидишь и смотришь на нас как баран на новые ворота. Одевай, вот, а мы пока на стол сгоношим.

— А вы кто такие? — неуверенно спросил я.

— Ну, ты Карлуша даёшь, — сказал другой с более степенной осанкой, — тебе что, память отшибло? Мы друзья, твои, а тож.

— Не помню я, кто вы, мне действительно память отшибли, — сказал я, потерев больную голову.

— Да, приложили тебя крепенько, а тож, — сказал степенный, — это вот фирменный удар Ваньки Каина. Я их всех по ударам различаю, а тож.

— Ты чё, действительно не помнишь, кто мы такие? — расширив глаза, сказал здоровяк.

— Не помню, — сказал я и сгруппировался в ожидании удара.

— У них тоже самое, — пронеслась у меня мысль, — то ли в правоохранительные органы специально набирают отморозков или гены нормальных людей при работе в этих органах сами по себе загибаются в определенную уставом сторону. При этом, чем больше безнаказанность, тем больше изгиб этих генов. Если словам правоохранителя верят больше, чем словам законопослушного человека, то никакая борьба с коррупцией не поможет. Там всё более или менее хорошо, где их фонариком высвечивают или в газетах о них прописывают так, что от них даже семьи отворачиваются как от прокаженных. Не любят они гласности.

— Ты смотри сюда, — говорил здоровяк, указывая двумя пальцами, как вилкой, себе в глаза, — моя кличка Прохарь. Помнишь, откуда она взялась? Я всё время путал слова порт и порты, думал, что это всё равно, что прохоря. Вот мне и прилепили эту кличку. Вот этот, — он указал на степенного, — Атож, он по любому поводу говорит "а тож". Вот такой мужик, — и он поднял вверх большой палец, сжатой в кулак руки. — Вот тот, который на стол накрывает, — он указал на чернявого белогвардейца, — это Арамис. Помнишь, почему его так назвали? — и, увидев в моих глазах непонимание, стал рассказывать. — У них там гора Арарат есть, её отдали Турции, а всех, кто живёт там, так и называют — Ара. А этот приехал в наш город в семинарии учиться, хотел миссионером стать, чтобы дикарей в свою веру обращать, да подрался там с одним попом, вот его и отчислили. Деваться некуда, он и пришел к нам. Сначала его звали Ара-миссионер, а потом сократили — Арамис. Коротко и ясно. Потом ты к нашей компании прибился. Президент указ подписал о зачислении тебя в гвардию белых медведей. Мы тебе и форму принесли. Рядовой, правда, будешь, но всё равно каждый наш рядовой по уровню как капитан армейский. Знаешь, как приятно какому-нибудь полковнику армейскому дубинкой по спине врезать и в обезьянник посадить. Они потом из-за этого стреляются, честь, говорят, их задета, а нам с этой честью даже на рынок сходить нельзя. Всё понял? Иди, мы тебе водкой погон рядового окропим.

Я встал и пошел к столу.

— Неужели я могу быть в одной компании с этими людьми, — думал я, — что же произошло, что могло так опустить меня? Неужели все люди опустились до белогвардейцев, бурогвардейцев и их осведомителей? Получается, что наука, культура и общество перенацелены на обслуживание вот этих, для которых жизнь и честь человека пустой звук?

— Я не буду с вами пить, — сказал я, зная, что терять мне уже нечего, — ваши друзья только что били меня смертным боем, а сейчас мне сделали одолжение и приняли в свои друзья?

— Правильно, профессор, — раздался сзади грубый голос. Я повернулся и увидел пятерых бурогвардейцев, — С этими подонками пить нельзя. Бурогвардеец на одном километре не сядет на корточки рядом с белогвардейцем. Да и тебе приказом первого министра присвоено звание ефрейтора гвардии бурых медведей. Иди сюда, будем твою первую лычку обмывать.

— Это как? — возмутился Атож. — Вот у нас указ президента.

— Засунь его себе, знаешь куда, — сказала бурогвардеец, — у меня тоже указ первого министра.

— Вот и сунь его туда же, — сказал Атож, — а тож, мужики, бей бурую сволочь.

Восемь человек сцепились как бешеные псы. На всех одинаковая форма и одинаковые знаки различия, но у одних на рукаве шеврон с белым медведем, а у других с бурым медведем. Вероятно, точно так же воевали англичане из белой и красной розы. Борьба за власть. Ладно, во Франции кардинал Ришелье хотел покончить с дворянскими вольностями, которые фактически уничтожали дворянское сословие дуэлями и антигосударственными действиями, но мы-то, похоже, не во Франции и не средние века сейчас. 2015-й год, а такое ощущение, что время как-то изогнулось и почувствовало на себе веяние прошлого.

Если считать здоровилу Прохоря за троих, то силы у противоборствующих сторон были равные. С каким удовольствием каждый из них бил по окаянной морде противостоящего ему гвардейца и норовил попасть носком ботинка по причинному месту.

Битва шла, как бы сказать, по-киношному. В кино после удара, которым можно свалить слона или остановить на полном ходу бронепоезд, артист встает и с ещё большей силой начинает лупить тех, кто свалил его на пол. Так и здесь. Что может случиться с человеком, который в повседневной жизни разбивает о свою голову кирпичи и бутылки? А ничего. Попробуйте себя стукнуть кирпичом по голове? То-то. И здесь все умело держали удар, только от моей обстановки в квартире оставались обломки. И я, слава Богу, был никому не нужен.

Я подошел к компьютеру и проверил подключение вэб-камеры. Всё работало. Я нашел директорию программных кадров и открыл папку темп. Пусто. Внезапно на камере загорелась сигнальная лампочка, что-то сверкнуло в объективе, и я стал погружаться в темноту.

Глава 36

Я очнулся от того, что мне было больно. Сильная мужская рука шлепала меня по щекам, а женский голос причитал:

— Ну, просыпайся же скорей.

Открыв глаза, я увидел склонившихся надо мной Николая Ивановича и Наталью.

— Почему они здесь и как они вошли в квартиру? — подумал я и хотел спросить об этом, но Николай Иванович сам сказал об этом:

— Скажи спасибо Наталье, это она тревогу забила. Соседи тебя два дня не видели. И на работе ты не появлялся. Соседка, у которой ты ключ оставляешь, дала ключ Наталье, так как неоднократно видела её вместе с тобой. Кто это тебя так отделал? Глаз заплыл, губа распухла. Зубы не шатаются?

Я смотрел на него и не мог поверить в то, что со мной приключилось то, что с нормальными людьми приключиться не может. Не буду же я им говорить, что я был в 2015 году.

— Около дома напали, — сказал я, с трудом шевеля языком, как будто и он распух до невероятных размеров, — как всегда — дай закурить, а я ведь некурящий, ну и понеслась, их четверо, а я один. Хорошо, что жив остался. Нынешняя молодежь как будто фашистами зачата была или их нацисты в яслях и садиках воспитывали.

— Да уж, — откликнулся Николай Иванович, — тут в сводке происшествий недавно наткнулся... по телевизору, молодёжь начала пенсионеров убивать, чтобы пенсию у них забрать. Старички немощные, отпор дать не в силах, вот они и грабят, и убивают старичков. Как волки в голодный год. Может, скорую вызвать, вдруг у тебя сотрясение мозга?