Опекун для юной девы

— Люди лучше? — гость подмигнул ей, улыбаясь. Так вышло заговорщицки и по-свойски. — Александр, можно просто Саша. И давай на "ты", а то когда ты мне выкаешь, я себя таким старым ощущаю.

— Аня.

— Так что же тебя так возмутило в этих книгах, Аня? Зачем тебе латиница? — Ксандар неторопливо подошел к столу. Аршез не вмешивался, но насторожено двигался следом. Ему не нравилось, что Ксан подошел к его деве слишком близко. Не нравилось, что он решил поиграть в человека. Аршез, конечно, сам настоял, чтоб Ксандар скрыл свою ауру. Так для того, чтоб не подвергать ребенка лишнему воздействию, а не чтоб они тут коалицию "люди против нелюдя" организовывали.

— Да вы... да ты только глянь: все обозначения металлов... да любых химических элементов, все формулы, всё! Это же международные символы, во всем мире принятые, специально, чтоб... да нам всю жизнь в школе говорили: математик всегда поймет математика, а химик — химика, даже без знания иностранных языков. А здесь? — возмущалась девочка. — Я попадаю в чужую страну, а тут язык тот же, с минимальными какими-то исключениями, понимать не сложно. Но ни одной формулы не понять. Ни одного знака. Я как... как все это учить буду? У меня всю жизнь физика хорошо шла, химия, а тут? Я, выходит, по этим предметам полный ноль, тупее первоклассника. Потому что первоклассник с нуля будет учить, а мне переучивать, я все время сбиваться, путаться буду...

— Ну ты выдумала, — чуть насмешливо тянет Ксандар. — Неужели, если А, Бэ, Це на А, Бэ, Вэ заменить, то значение математического уравнения поменяется? Или формула смысл утратит? Если можно выучить язык слов, то можно выучить и язык формул, и не путаться. Или ты формулы без понимания их сути учила?

Она чуть остыла.

— Разумеется...

— Разумеется, — беззлобно передразнивает Ксандар. — А чего паникуешь тогда? Хотя... если это у тебя единственный повод для паники — то я только за, паникуй.

— А... — хмурится Аня, — какие еще должны быть?

— Не знаю, — Ксандар легкомысленно пожимает плечами и, сдвинув книги, вольготно усаживается на столе. И становится чем-то похож на Рината, ловит себя на мысли девочка. Тот вот тоже так сидел, болтал ножкой в воздухе, нес всякую чушь, вызывая веселый смех... — Ты все же к нам совсем из другого мира попала. Осталась одна — без родных, без знакомых. И мне, на самом деле, безумно интересно, как это? Что ощущаешь, что чувствуешь, что думаешь? Каково тебе тут? Есть ощущение, что жить можно, или напротив, кажется, что не выжить?

— Я не знаю толком, — Аня в задумчивости опускается на стул. — Я едва ли успела понять... Нет, живешь, и вроде все хорошо. Нас встретили, приняли, не обижали... Обманули, но ведь не обижали — не оскорбляли, не унижали, не бросили на улице. Распределили по семьям... по домам, — исправляется она. — И здесь... я не знаю, может, это просто Аршез такой замечательный, но я живу, как принцесса, он потратил на меня столько денег, столько всего купил, столько сделал... Идем, — Аня срывается с места, маня за собой гостя. — Вот, смотри, — она распахивает дверь. — Это кухня. Ну, почти, мебель только завтра привезут. Но мы купили уже... Аршез купил. А еще вчера здесь была пыльная кладовка, забитая старьем, он все выкинул, сделал ремонт... Ну, мы вместе сделали. Но ведь для меня, понимаешь? А я ему никто, меня ему принудительно всучили...

— Не всучили, Анют, — неслышно приблизившись, Ар нежно кладет руки ей на плечи. — Меня одарили. Самой лучшей девочкой на свете.

— Перестань, — она смущается, но все же не отстраняется, а, склонив голову к плечу, трется щекой о его пальцы, — я обычная.

— Но?.. — ожидает продолжения рассказа Ксандар.

— Что "но"? — не понимает его Аня, "уплывая" в ауре стоящего так близко Аршеза.

— Ты мне рассказывала: все очень хорошо и замечательно в твоей новой жизни, но "вроде". Что-то тебя смущает. Что именно?

— Не знаю, — она все же отстраняется от Ара и отходит к окну, пытаясь сосредоточиться. — Неправдоподобно. Слишком все хорошо. Так не бывает. В чем-то должен быть подвох, а я никак не могу понять, в чем.

— Ну, могу просветить.

— Ксан!

— Ш-ш-ш, — Ксандар предостерегающе поднимает руку. — Ты, на самом деле, сама уже озвучила, — невозмутимо продолжает он свой разговор с девочкой. — Это действительно Аршез такой замечательный. Поверь, так повезло не всем. Далеко не для всех делают ремонт в квартире, тратя деньги, отложенные на новую машину...

— Ксандар!

— Я говорю неправду? — он оборачивается к крайне недовольному Аршезу. — Тогда не мешай. Понимаешь, Анют, — возвращается он к девочке, — нигде не оговорено, как именно Ар должен себя вести со своим "подарком". Он посчитал нужным выделить тебе комнату для сна и отдать еще одну под кухню. А мог положить тебя спать в коридоре и заставить чистить ему ботинки. Языком. И закон ему это позволяет.

— Ксандар, прекрати пугать мне ребенка.

— Я разве пугаю? Я лишь говорю, как ей с тобой повезло. Кстати, знаешь, зачем он меня позвал? — вновь оборачивается Ксан к девочке, не давая ей времени обдумать сказанное.

— Нет, — она поднимает на него заинтересованный взгляд, ожидая продолжения.

— Сказал, ты очень хочешь отправить одно письмо.

— Да, но... Аршез сказал, что это невозможно.

— Для него невозможно. А вот я буду на днях в ваших краях, могу занести.

— Но... как? Но люди же...

— А кто тебе сказал, что я человек?

— Но... ты, — она совсем растерялась.

— Неправда, — коварно улыбается Ксандар. — Это сказала ты, а я лишь не стал с этим спорить... Ладно, не сердись, никаких тайн я у тебя под это дело не выяснил. Знаешь, как проверить, человек перед тобой или нет?

— Как?

Он протянул ей руку, словно для рукопожатия. Она пожала и... это было оглушающе, невыразимо, непередаваемо! Словно целая вселенная взорвалась в ее ладони. И заполнила ее всю, пронзая мириадами ярких звезд, заставив разучиться дышать, позабыть на миг обо всем на свете...

Подлетевший Аршез резко дернул ее на себя, разрывая рукопожатие. А она все смотрела на Александра, не в силах поверить, что он тоже — не человек. А как же... волосы, глаза?..

— Все остальное тебя обманет, — улыбнулся ей Ксандар, — внешность, слова. Но силу, текущую внутри каждого из нас можно скрыть, но нельзя от нее избавиться.

— Но глаза?

— Линзы, Ань. Просто линзы, присмотрись внимательнее. Куда удобнее черных очков, не нужно объяснять, зачем ты носишь их в сумерки в дождь.

Она пригляделась. Да, действительно, как она сразу не разглядела?

— И кстати, Анют, — невозмутимо продолжил Ксандар. — Расскажи ему как-нибудь на досуге про ревность, — он кивнул на Аршеза, все еще обнимающего Аню за талию, словно удерживая от возможности приблизиться к своему другу. — Понимаешь, считается, что представителям нашей расы она неведома. Но я слышал, что у людей ревнивцы не только убивают порой своих соперников, но и — что гораздо чаще — лишают жизни собственных любимых. У нас об этом известно мало, так что расскажи, Аршезу интересно будет послушать.

— А можно все-таки без тонких намеков? — Аршез уже жалел, что позвал его. Да, ему не понравилось. Что Ксандар касается его ребенка, что позволяет ей чувствовать его силу, его привлекательность. Да, притяжение к представителям его расы люди чувствуют всегда и неизбежно, но Аршезу не хотелось, чтоб Аня ощущала подобное к кому-то еще, связывала эти чувства не только с ним. Это было подло, да, но она его дева! Не Ксандара.

— Да можно, можно, — Ксан вскидывает вверх руки с самым беззаботным видом. — Так чего, не ревнивый не собственник, будем закон нарушать, или ну его?

— Закон нарушать тебе, — Аршез потянул Аню на выход из кухни, жестом приглашая Ксандара следом. — Тебе и решать.

— А прилетит обоим. Но по-настоящему пострадает только твоя дева. Так что решать совсем не мне, — Ксандар выжидающе взглянул на Аню.

— А что мне будет, если узнают?

— Ссылка на восток, полное поражение в правах.

— Полное поражение — это как? — нахмурилась девочка.

— Это рабство, — невозмутимо просветил Ксандар.

Она сглотнула. За письмо???

— Это разглашение сведений государственной важности, — друг Аршеза смотрел ей в глаза. Очень прямо и очень серьезно. — Что известно у вас? За горами жизни нет, там нечто страшное, неведомое, непознаваемое. Сунешься — и умрешь. И тут вдруг: да там, оказывается, города, луга и пашни, милейшие люди живут, письма пишут... Это серьезнейшая брешь в нашей веками проводимой оборонной политике. Такого не прощают. Мы с Аром потеряем работу. Возможность когда-либо занимать определенные должности. Но жизнью расплатишься только ты.

Аня белеет.

— Но... ты же только что говорил "рабство".

— И долго ты протянешь в этом рабстве? Три года, четыре? Скорее три, буду честен. А может, и того меньше...

— Ксан, прекрати! — Аршез не выдерживает. — Ты первый не заинтересован терять работу. И потому либо сделаешь так, чтоб все получилось, либо откажешься.

— Либо сдам тебя, об этом не думал?

— Думал, — не стал отпираться Аршез. — Но ты не из тех, кто способен на подлость. И ты не подставишь ребенка. Если посчитаешь, что я прошу о предательстве — накажешь сам. Побьешь меня, разорвешь нашу дружбу — но не в спину, не чужими руками.

— Я мог измениться.

— Мог. Но не изменился.

— Ладно, малыш, — Ксан тяжело опускает руку ему на плечо. — За твою в меня светлую веру, — притягивает его к себе чуть ближе, трется виском о висок. Отстраняется. — Хорошо. Разумеется, мы все сделаем правильно. Но риск есть всегда, и предупредить я был должен. Так что, кроха, ты все еще хочешь писать письмо?

Она испытующе смотрит на одного, на другого. Они действительно готовы рискнуть, из-за нее? Вернее, Аршез из-за нее, а Александр из-за Аршеза... А она из-за мамы. А мама? Если она получит письмо, и на радостях начнет показывать его всем вокруг, пойдут разговоры, новость просочится в газеты... Аня впервые задумалась, что ее письмо вовсе не так безобидно, как ей казалось. Но ведь Ксандар (именно так, а вовсе не Сашей зовет его Ар) готов это письмо передать, а он ведь разведчик, и значит, просчитал все риски...

— Мне, наверное, стоит написать в письме, чтоб мама никому о нем не говорила, потому что иначе здесь об этом узнают, и у нас у всех будут неприятности?

— Нет, Анют, такого писать как раз не надо, — качает головой шпион неведомой расы. — Об этом я расскажу твоей маме сам. Поверь, слова я найти сумею. От тебя требуется другое. Во-первых, написать так, чтоб мама поверила, что письмо от тебя. Во-вторых, так, чтоб это не было письмо "из-за Темных гор"... Просто письмо от дочки маме из одного города в другой, — пояснил он, видя Анино недоумение. — Чтобы где бы его ни прочли посторонние — по эту сторону гор или по ту — не создавалось впечатления, что отправитель и адресат разделены непреодолимой границей. Или что в письме содержится хоть какая-то запретная информация.

Аня задумалась. Чтобы мама поверила... Почерк можно подделать. Или не признать. Какие-то особые "тайные" слова у них в ходу не были, "домашние клички" тоже. Это вон подруга Юлька всю жизнь звала свою маму "мусечкой", а та ее в ответ "карапузиком". Они же всегда были друг для друга просто мамой и Аней. Ну, мамочкой и Анечкой в особо чувствительные моменты. Не велика шифровка. Что там еще полагается в таких случаях? Упомянуть о чем-то, известном лишь настоящей Ане? О чем? В голову решительно ничего не лезло.

— Погоди, а фотографию? — осенило девочку. — Я же могу послать фотографию? И изображена буду я, и почерк, и... я у нее свой кулон попрошу, мне бабушка дарила, она знает...

— Кулон просить не стоит, это материальная ценность, так меня за мошенника примут, который на горе пытается подзаработать, — качает головой Ксандар. — Но мысль хорошая, что-то же я должен тебе привезти, чтоб подтвердить, что доставка состоялась. Вот только не ценное, простое. А фотографию неплохо бы, но мы уже не успеем ее сделать, я улетаю прямо сейчас.

— Кулон не ценный, — отмахивается девочка. — Там оправа из дешевого металла, да стеклышки крашеные, и то одна часть выпала, у другой краска облезла. Мама его вообще выкидывать много раз собиралась, я не давала... А фотографии у нас есть, — Аня радостно дергает на себя ящик стола, выхватывая оттуда пачку фотографий прежде, чем Аршез успевает ее остановить. — Вот, тут можно выбрать.

— Я сам, — Ар все же перехватывает у нее пачку, — выберу.

— Не, Арик, ты не атлант, — усмехается на это Ксандар.

— А кто? — тут же заинтересовывается Аня.

— Дракон, не видишь что ли? — усмехается Ксан. — Вон как над сокровищем чахнет.

Аршез лишь фыркает, перебирая снимки, мучительно выбирая, какой же отдать. Она была разная, его девочка. Здесь смотрела прямо, здесь чуть исподлобья, тут улыбалась несмело, а на этом была серьезной-пресерьезной. И какой из них лишиться?

— Садись пока письмо сочинять, он еще полчаса будет от жадности давиться, — Ксандар пододвинул девочке стул. — Аршез, кончай драконить, дай Ане бумагу с ручкой.

— А может лучше прямо на обороте фотографии написать?

— Такое короткое письмо? Ань, оно одно единственное будет, почтальоном я работать не стану. Да и потом, фотографию можно родным и знакомым показывать, в рамочку ставить, а письмо — это личное, зачем совмещать?

Она кивает, соглашаясь с Кандаром.

— И учти, — добавляет он. — Все, что ты напишешь, я буду сейчас читать и редактировать. Приму от тебя только тот вариант, который меня устроит. Так что готовься переписывать все несколько раз и даже не мечтай о тайне личной переписки.

— Конечно. Ты не думай, я все понимаю, — она придвигает к себе лист бумаги, поданный ей Аршезом, берет в руки ручку, решительно выводит первые слова. — Ксандар! — зовет, оторвавшись от письма.

— Что, малышка?

— Спасибо тебе.

— Это Арику.

— Ему — само собой. Но без тебя он бы не смог мне помочь. При всем желании. Спасибо.

— Не за что, кроха. Живи. И не плачь по ночам, — он улыбается чуть печально, глядя на нее сверху вниз. — И погладил бы тебя по головке, да твой дракончик мне за это руку отгрызет.

— Отгрызет, не сомневайся, — кивает Ар, все еще решающий проблему выбора фотографии.

— А кто мне говорил, что у вас прикосновения — едва ли не основа культуры? — недоуменно оборачивается к нему Аня.

— У нас да. А ты человек. Да и он привык годами человеком притворяться. Так что основы нашей культуры пусть на особях нашей культуры и практикует, — невозмутимо отзывается Аршез. — Ты пиши, Анют. Ксану скоро лететь надо, нехорошо, если он задержится.

Она писала. Ксандар перечитывал. Зачеркивал. Исправлял. Предлагал другие обороты, менял акценты. Она переписывала, стараясь выражать его мысли своими словами. Он вновь перечитывал и исправлял. Письмо в итоге получилось каким-то рваным, дерганным, путанным. На взгляд Ани, информации не несло вообще. Кроме, разве что, первой фразы: "Мама, я жива!" Но Ксандар соглашался передать только такое, и Аня была ему благодарна за то, что хоть такое соглашался. Все остальное он обещал объяснить на словах. И про Аню, и про то, чего не стоит делать после получения ее послания.