Регерс подумал и понял, что намерен действовать.
Он выведет Клоэ из четверки, это даже не обсуждается. Из нее не получится выдающейся спортсменки, но это все фигня — в ее глазах он видит угрозу для Ромингера, и надо сделать все, чтобы эта угроза не материализовалась. Черт знает, на что способна отвергнутая баба, может ножом пырнуть, кислотой плеснуть в лицо, лучше не проверять. Может быть, Ромингер порезвится недельку на стороне и как ни в чем не бывало вернется к Клоэ. В этом случае придется думать, как нейтрализовать Брауна. Но Регерс совершенно не верил, что такое возможно. Он ни разу не видел Ромингера таким, и ему было совершенно очевидно, что на сей раз циник Отто вляпался всерьез и надолго. Так что Браун пока не опасен, в отличие от Клоэ. Завтра или послезавтра он передаст ей сообщение о переводе в первый клуб, для начала. В первом собрались чистые слаломисты, они никогда не катаются вместе с четверкой. А через пару месяцев, когда страсти утихнут, можно будет совсем ее уволить. Балласт и есть балласт. ФГС не благотворительная организация, тут держат только тех, у кого есть реальный потенциал. А у Клоэ Лариве нет ничего похожего на таковой, в отличие от Отто Ромингера, обладающего огромным, поистине космическим потенциалом, который уже начал раскрываться, поэтому прямая обязанность Регерса носителя этого потенциала защитить.
Тем временем Клоэ на финише разговаривала с одним из спортсменов из пятой группы, Бертом Эберхардтом. Самоуверенный, довольно опытный спортсмен был одним из лидеров сборной, привык к тому, что девушки бегают за ним, чем с удовольствием пользовался. Клоэ за ним никогда не бегала, более того — стойко игнорировала его знаки внимания. Берта это несколько напрягало — отбить девушку у выскочки Ромингера казалось заманчивым. Сейчас, может быть, ситуацию можно повернуть себе на пользу.
— У тебя это красиво получилось, — сказал Берт. — Знаешь, что тебе теперь осталось сделать, чтобы закрепить успех?
— Знаю, разумеется, — очаровательно улыбнулась Клоэ. — Выкинуть из головы и его самого, и эту девочку. Кругом полно интересных парней, правда, Берти?
— Безусловно, крошка. Как насчет свидания вечером?
— Заметано.
— Тогда после тренировки встречаемся в лобби в 7 часов. Ужинать будем в Мармит .
— Зашибись.
Отто не обратил ни малейшего внимания на перешептывания своей девушки и Берта. Ему было бы все равно, даже если бы они начали обниматься прямо на трассе. Он строил собственные сладкие планы на вечер. Сначала он тоже подумывал о том, чтобы повести Рене в ла Мармит, а потом решил, что это дурацкая идея. Слишком вычурно и многолюдно. Он бы предпочел какое-нибудь маленькое тихое местечко, где полумрак, тишина, столиков штук шесть, и они такие маленькие, что можно всячески лапать и щупать свою красавицу под столом. И в Мармит не ходят в джинсах. А у него нет никакого подобия смокинга или хотя бы приличного костюма, не только здесь, но и дома в Цюрихе. Вообще нет.
И у Рене вряд ли есть с собой вечернее платье. Он хотел бы, чтобы она надела тот красный топ, в котором она была позавчера вечером, когда он сидел и таращился на нее, пуская слюни от вожделения. Вчера она была в синем свитере, таком же мешковатом, как и ее куртка, и в толстых штанах, видимо, на чем-то вроде синтепона. А он хотел, чтобы она была в джинсах, которые облегают ее роскошные ноги, подчеркивают крутой изгиб ее бедер, а сверху оставляют открытым живот. Но сначала он, пожалуй, стащит с нее эти джинсы и...
Черт. Он стоит на вершине зверской трассы, надо ехать вниз, Регерс уже машет кулаком, а Тони Раффнер шипит сзади 'Эй, Ромингер! Тебя ждут!' — это последний старт на время. И надо съехать не только без падений, но и по возможности уложиться в то время, которое было бы хоть приблизительно приемлемым для лучшего юниора Швейцарии. А у него стояк такой, что ехать ну никак нельзя. Нечего было вспоминать, как в этом красном топе ее соски торчат через ткань. О, черт!
Он пропустил Тони вперед, сам постоял в сторонке, выкурил сигарету, и после этого кое-как съехал. Времени ему понадобилось ровно на 7 секунд больше, чем Фортнеру, и на 8 больше, чем Брауну, а раньше он проходил быстрее любого из них на 8-10 секунд. И тут Регерс тоже ничего не сказал. Хотя раньше он бы от такого результата матерился минут 5, и при этом, если повезет, ни разу бы не повторился. Отто закурил еще одну сигарету и тихо ушуршал в сторону стоянки. Нет, больше он сегодня не поедет. Пусть его хоть расстреливают за это. Да и 5 часов вечера, темно — включились прожекторы. На сегодня хватит, сейчас все уже поедут в отель, от силы еще раз скатятся. Ну уж это без него. Отто загрузил лыжи на крепеж на крыше БМВ, сел за руль, включил магнитолу. На этот раз произошло нечто необычайное — вместо того, чтобы оставить настроенную волну с новостями и спортивной аналитикой, он начал вертеть ручную настройку, нашел станцию, которая передавала рок, и выехал на дорогу, громко и фальшиво подпевая . Джону Бон Джови.
Артур оказался в 'Вальдхаусе' раньше, чем Отто. Ему никто не угрожал страшными карами за прогул тренировки, и ему ничего не стоило слиться пораньше — Регерс не обратил ни малейшего внимания, слишком занятый Ромингеровским сегодняшним провалом.
Коль скоро Ромингер был зафиксирован на трассе супер-джи, Артур наконец увидел возможность поговорить с сестрой наедине. Он постучал в дверь ее номера в тот самый момент, когда Отто вышел на последний старт этого дня.
Рене открыла дверь. Она ждала Отто, а о существовании остального населения Земного шара забыла напрочь, поэтому предстала перед братом в очередном красивом комплекте весьма сексуального белья — с мелким леопардовым рисунком и тонким бежевым кружевом. Артур не мог не оценить и взрослое соблазнительное белье, и ее столь же сексапильную фигурку. Нда, выросла девка, а он и не заметил. А теперь уже поздно — кое-кто заметил это первым.
— Ой, — смутилась Рене. — Извини... Я...
Она метнулась в ванную и вышла оттуда через несколько секунд в своей детской фланелевой пижаме с какими-то то ли кошками, то ли медведями. Сейчас, когда пижама скрыла и изысканное белье, и роскошные изгибы ее тела, ей можно было дать все четырнадцать лет, и разговор о том, что она с кем-то там спит, уже тянул на обсуждение уголовной ответственности за сожительство с лицом, заведомо несовершеннолетним. Но деваться было некуда.
— Я отпросился у Регерса на завтра, — сказал Артур. — Сейчас я помогу тебе собрать вещи, и поедем домой. — Он говорил сдержанно и спокойно, как человек, который все решил и не позволит никому становиться у себя на пути. Он говорил, почти в точности копируя интонации Ромингера, что вообще делал довольно часто, сам того не замечая. Ни у какого Регерса он еще не отпрашивался, это был чистой воды экспромт, но Брауну ничего не стоило отпроситься задним числом, если Регерса вообще на данном этапе интересовало, тренируется Артур или нет — он до сих пор числился в резерве, а таких резервистов в швейцарской сборной было несколько сотен человек. Сейчас внимание всего руководства ФГС было приковано к зельденским дебютантам — Раффнеру и Ромингеру, а так же уже состоявшимся звездам вроде Эберхарта или Ива Фишо.
— Я никуда не поеду, — сказала Рене, испуганно глядя на брата.
— Что ты сказала?
— Что слышал.
— Послушай, детка, — мягко сказал Артур. — Ты можешь мне не верить, но я просто не хочу, чтобы тебе было больно. Поэтому давай прямо сейчас покончим с этим. По крайней мере, так ты станешь первой женщиной, которая сама его бросит. Хоть какое-то утешение. Он просто забавляется с тобой, неужели ты не понимаешь?
— Я не понимаю, какое тебе до этого дело, — рассердилась Рене. — Я взрослый человек, и я не позволю...
— Какой к черту взрослый? Ты понятия не имеешь, что происходит! Взрослый человек должен хотя бы в первом приближении понимать, что он делает.
— Я его люблю, — тихо сказала Рене.
— Это-то как раз понятно, — ядовито согласился Артур. — И тебе, и всем окружающим. У тебя эта твоя любовь на лбу написана большими буквами.
— И что ты имеешь против?
— То, что ты прилюдно выставляешь себя дурой!
Рене сердито сверкнула глазами:
— Во-первых, не я, а ты выставил меня дурой, и себя заодно! А во-вторых, любить — вовсе не дурость! Макс тоже тебя любит!
— Дурость не в том, чтобы любить. А в том, что ты пускаешь по нему слюни, а он тебя просто трахает! Есть с чем поздравить такую изысканно воспитанную девушку, как ты, не так ли? Стать подстилкой для такого бабника, как Ромингер!
Рене закусила удила:
— Я, черт подери, не подстилка! А ты точно такой же бабник, как Отто, даже еще хуже!
— Чем это я хуже? — опешил Артур.
— Тем, что ты говоришь, что любишь девушку, а сам путаешься с дюжиной девок помимо нее, вот чем! Так что оставь меня в покое!
— Почему-то все вокруг перемывают кости не мне и Макс, а именно тебе, детка! — рявкнул Артур. — Не хочешь это слышать? Ах, как жаль. Послушай все же, послушай! Уже второй день ни о чем другом не говорят, причем не только наши, но и турики, даже иностранцы! Все смеются над тобой! И надо мной тоже — потому что это моя сестра превратилась в секс-игрушку для человека, который трахает все, что движется! Нет уж, слушай, детка! Прекрати это! — Он заметил, что глаза Рене наполнились слезами, но отказывался жалеть и сочувствовать — в конце концов, она сама виновата в этом. — Не смей! Ты обещала мне ни с кем не сближаться, а теперь мне приходится слушать, как мою сестру называют шлюхой и подстилкой!
— Заткнись! — закричала она. — Если тебя волнуют только сплетни и то, что я — твоя сестра, просто убирайся отсюда! Я даже слушать тебя не буду!
Это был первый раз в жизни, когда Рене не спасовала перед кем бы то ни было, особенно перед Артуром, который привык добиваться своего, не выбирая средств и выражений. Он даже удивился, но ненадолго — его мало волновало ее сопротивление. Он должен заставить ее убраться отсюда, вот и все.
— Ты будешь меня слушать, и я скажу тебе все, что считаю нужным! Ты сидишь в своем номере и понятия не имеешь, что происходит снаружи! Как только ты высунешь нос, все будут показывать на тебя пальцем!
— Да ну? И кто в этом виноват? Не тот ли кретин, который вчера поднял вой в лобби?
— Или та овца, которая легла под первого подвернувшегося фраера? А сегодня произошло еще кое-что! Ты забыла, что у твоего хахаля вообще-то есть девушка? Сегодня она показала ему, что она о нем думает! И тоже при всех. Она просто вывернула ему на голову тарелку каши! (Рене ахнула) Как ты думаешь, как тебя встретят, если ты вылезешь из номера?
— Мне плевать на сплетни! Пусть болтают и завидуют!
— Мне не плевать! — заорал Артур, вываливая из шкафа ее одежду и швыряя чемодан на кровать. — Ты меня подставила, ты меня позоришь! Это, черт тебя подери, мои коллеги! Все, собирай свои манатки! Даю тебе пять минут, что не успеешь собрать — оставишь тут!
-Я никуда не поеду! — взорвалась она. — Убери все это! Плевать я хотела! Пусть говорят что хотят! Я люблю Отто, и мне плевать и на все сплетни, и на тебя тоже!
— Ах, какие мы гордые! — Артур комкал какие-то свитера и блузки и пихал их сам в чемодан, чтобы хоть чем-то занять руки и не наподдавать глупой, наглой девчонке. — А что мы скажем, если уже сегодня вечером наш любимый вернется к Клоэ? Она уже год с ним, а таких, как ты, у него — пятачок пучок каждый день! Ты никто для него! Так, расходный материал! Он бросит тебя! Неужели ты этого не можешь понять?
— Он меня любит!
Артур только головой покачал. Бедная дурочка. Чего на нее орать? Глупая, наивная девчонка, которая в детстве боялась темноты и ревела из-за плохих отметок в школе, выросла, но поумнеть не сподобилась. Он сказал уже негромко, но так убедительно, как только мог:
— Нет, Рени. Нет. Он тебя не любит. Он никого не любит, кроме себя. Ты загоняешь себя в тупик. Он просто играет. Это просто сущность твоего Ромингера — играть. Он наиграется и пойдет себе дальше. Тебе будет больно. И чем дальше, тем больнее. Тебе уже досталось. Давай не будем делать еще хуже.
— Давай, — согласилась Рене, ничуть не стесняясь своих слез. — Просто оставь нас в покое. Пусть все идет так, как идет. Если он меня бросит, я все равно буду рада, что он был со мной, что он вообще обратил на меня внимание. Не делай мне еще больнее, Арти. Занимайся своими делами, а я как-нибудь займусь своими.
Он тяжело вздохнул:
— Не жалуйся потом и не прибегай ко мне плакаться, детка. Кто упал сам — не плачет. Ты сама выбрала для себя постель.
— Это лучшая постель, которая только может быть, — тихо сказала Рене. — Достаточно, Артур. Ты сделал все, что мог. Мне жаль, если тебе стыдно перед коллегами, но это все в конечном итоге не их дело. Давай на этом закончим. Уходи.
— Рени...
Она молча подошла к двери и открыла ее:
— Уходи. Я прошу тебя.
— Хорошо, — Артуру не оставалось ничего, кроме как признать свое поражение. Он направился к двери, но остановился: — Мне очень жаль, Рени. Ты приняла неверное решение. Если ты захочешь уехать... если тебе придется уезжать... скажи мне.
— Пока, Арти, — Рене смотрела мимо него, сжав губы, напряженная, как натянутая перед обрывом струна. Он вышел в коридор, дверь в ее номер захлопнулась.
Артур подошел к лифту, нажал на кнопку, лихорадочно размышляя, что теперь делать. Да, Рене его выставила, и в общем ничего неожиданного в этом не было. Макс ему тоже говорила, что это идиотская идея — сейчас утащить сестру из Санкт-Моритца было бы не под силу всей королевской рати. Что бы он — силком ее поволок? Как всегда, подруга была права. Артур вздрогнул, когда двери лифта разъехались и он столкнулся нос к носу с Ромингером. Отто остановился и внимательно посмотрел на Брауна, но ничего не сказал. Вежливо, коротко кивнув, он обошел Артура как пустое место и неспешно направился в сторону номера Рене. Пока Артур размышлял, стоит ли затевать ссору, время было упущено — Ромингер вовсе не дожидался, пока брат его новой игрушки как-то раскачается. Артур вошел в лифт и поехал вниз, в бар. Ему не хотелось идти к Макс и признавать собственный провал.
Когда за братом наконец-то захлопнулась дверь, Рене дала волю слезам. Она плакала от обиды и от страха, что Артур может быть прав. Но она гнала от себя это подозрение. Не может этого быть! Не может быть, чтобы Отто не любил ее! Она упала ничком на кровать и расплакалась. И, как она ни храбрилась, ей, конечно, совсем не нравилось, что ее называют подстилкой и шлюхой. Она вовсе не такая! Она просто очень любит Отто, вот и все. Почему людям непременно нужно совать нос не в свое дело и говорить гадости?
Она выходила сегодня из номера — чтобы разыскать свои лыжи, которые она оставила вчера в подставке у подъемника. Отто сказал ей, что они должны быть в хранилище в подвале отеля. Она нашла лыжи и покаталась пару часов на черной трассе неподалеку. Да, она заметила в отеле, что на нее поглядывают и перешептываются, но решила, что не будет обращать внимание.
