Фантасмагория. Щит

Смутившись, Валентин Николаевич необдуманно сказал:

— Да не у каждого человека можно разглядеть этот самый дух. Многие отрекаются от него в раннем детстве и всю жизнь как-то обходятся. Живут ради хлеба и зрелищ. Вы ж со своими розовыми очками прекрасно различаете носителей духа и пустышек.

По тому, как вздрогнул Натан Михайлович, как засуетился Рафаэль, как раз прятавший очки с желто-розовыми стеклами в карман, Валентин Николаевич понял, что сболтнул лишнее. Незачем им знать его реальные потенции. Но коли уж так получилось, не ошеломить ли их настоящим откровением?

— Обращаю ваше внимание, — сгладил неловкость Львович, — что я вел речь только о возрождении духа, о палингенезии. Возрождение души, реинкарнация, как следует из анализа текста Библии, невозможно. Учение о переселении душ принес в Европу путаник Пифагор, направив европейскую философскую мысль в неверном направлении. В закрытых учениях индуизма, кстати, тоже говорят не о переселении душ, а о наследовании кармы. А внутреннюю сущность человека, то, для обозначения чего в Европе используют неуклюжее слово "дух", называют атманом. Можно предположить, что каждый человек за время существования нашей цивилизации свершил несколько перевоплощений носимого им духа. Но, к сожалению или, скорее, к счастью, не сохранил воспоминаний о прежних своих пребываниях на земле. Не дан человекам дар обладания этой памятью.

— Потому, что слаб их дух. У большинства людей он не способен осветить даже один жизненный путь, — сказал Валентин Николаевич, пристально глядя на Рафаэля, совершающего непонятные копошения в своих карманах. Вероятно, отключал какую-то аппаратуру.

Натан Михайлович многозначительно посмотрел на Федора Ивановича, и тот откликнулся на невысказанную просьбу:

— Уважаемый лектор убедил меня, что у человека множество жизней. Однако упустил одно важное, на мой взгляд, обстоятельство: какое нам дело до предшествующей, пред-предшествующей и так далее жизней, коли память о прожитом не сохраняется? Индивидуальность разрушается вместе с душой, которая не перевоплощается — разве здесь допустимо вообще говорить о возрождении? Вот и живешь, как в первый и последний раз.

Львович смутился. Ранее, по всей видимости, не видел он этой ахиллесовой пяты своих умозаключений.

— Возможно, память сохраняется в подсознании. В бессознательном "эго". У каждого ведь свои особенности в области интуиции, в ценностных жизненных ориентирах, — Натан Михайлович поморщился, косо глядя на Львовича, с трудом выдавливающего слова, — в способностях, в умении формировать и руководствоваться волевым импульсом...

— Короче, вы не знаете.

— Честно говоря, я не задумывался над этим вопросом... Однако с некоторой долей уверенности могу сказать, что практика буддизма свидетельствует, что кто-то из людей все же сохраняет память о прошлых жизнях.

— Кто-то помнит, а кто-то — нет, — Валентин Николаевич решил подразнить Натана Михайловича, — как говорится, не каждому дано.

— И все же надо признать, что существует огромное множество свидетельств того, что люди помнят прошлое земное проживание, — выручил Львовича Василий Иоаннович. — Даже методики есть для определения, когда и в каком качестве прежде жил человек. Лично для меня интересно иное: что вообще может дать человеку память о прошлых жизнях?

— А что дает человеку образование? Что дают знания? Жизненный опыт? — не смог промолчать Валентин Николаевич. — Появляется мудрость. Внутренняя жизнь становится насыщеннее. Эмоции — богаче и разнообразнее, мысли и переживания — глубже. Представьте, как разнится качество существования человека и какого-нибудь камня.

— Но я ничего не помню о своих прежних жизнях, если они были! — воскликнул Федор Иванович и обратился к Василию Иоанновичу: — А лично вы помните хоть что-нибудь?

— Не помните потому, что все ваши мысли заняты тем, как бы меньше заплатить авторам, — неудачно пошутил Натан Михайлович.

Не реагируя на шутку, Федор Иванович спросил у Валентина Николаевича:

— Как вы думаете, есть способ разбудить память человека о его прежней жизни?

— Есть — направить его по пути духовного совершенствования. С определенной ступени раскрывается всё, все тайны Мироздания. Однако задолго до этого человек теряет интерес к материальным благам и земной славе. Ему становится безразличным мнение толпы, и в никакое окно Овертона он не полезет. Никто не сможет им манипулировать. Нужно вам это?

— Давайте поблагодарим нашего лектора за интересное сообщение, и проследуем в соседнюю комнату на товарищеский ужин. Дискуссию продолжим там, — поспешил сказать Натан Михайлович.

21. Торопился Натан Михайлович, организуя вечер. Вероятно, сообщение о возвращении Валентина Николаевича в прежнее, сияющее состояние застало его врасплох.

Нужные люди оказались далеко. Пришлось приглашать тех, от которых мало пользы.

С меню возникли проблемы. Изготовление блюд званого ужина требует нескольких дней. Повар успел сделать форшмак. Хороший форшмак, просто замечательный — ничего не скажешь. Но одного форшмака мало. Поэтому еду пришлось заказывать в ресторане. Натан Михайлович по обыкновению хотел удивить, выбрал блюда латиноамериканской кухни. Но кого из уважаемых людей впечатлит ныне этот ширпотреб?

Напитки того же уровня. Все эти экзотичные ромы, текилы, водки и наливки, ликеры и напитки с заспиртованными змеями и насекомыми могли, конечно, озадачить неискушенного потребителя. Но не Валентина Николаевича: и не такое в жизни видали.

Заранее подготовленного лектора у Натана Михайловича под рукой тоже не было. Пришлось обратиться к Львовичу. Многие годы тот маялся, словно посаженый в одиночную клетку лев. Ни одна книга его не доходила до широкой публики. Преподавательская деятельность пресеклась, научные отчеты его прямым ходом отправлялись в архив. А внутренний огонь жег, заставлял творить...

Творческий человек не может только брать — вкусно есть и сладко пить, модно одеваться, блистать в обществе, с комфортом путешествовать, читать умные книги и смотреть захватывающие кинофильмы, посещать музеи и театры. Высшая его потребность — творить. Отдавать. Делиться своими мыслями с другими людьми. Чудо, что за четверть века невостребовательности Львович не схлопотал инсульт или инфаркт.

Валентин Николаевич хотел сделать ему замечание, что не надо обкладывать очевидные умозаключения таким количеством подтверждающих цитат, но вовремя спохватился, превратив намек на неудовольствие в слабую похвальбу:

— Я поражен вашим знанием библейских текстов. Такое ощущение, что вы знаете их наизусть.

— Откровенно говоря, практически так оно и есть. Экзегетика — удачная область для тренировки умения работать с первоисточниками. Требуется не только предельная точность, но и глубокое знание многих малоиспользуемых или вымерших языков — старославянского, старогреческого, арамейского, латыни, ибо приходится сравнивать различные варианты одного и того же текста. Необходимы также отточенные навыки расшифровки плохо сохранившихся фрагментов записей. О доскональном знании истории я уж не говорю.

— Сравнивать? Зачем? — удивился Федор Иванович. — Есть издание Библии, одобренное Русской Православной Церковью. Я полагаю, что при подготовке его к печати все неточности были устранены.

— Отнюдь! При переводе не всегда точно подобраны слова. Некоторые вставки так называемых поясняющих слов — они берутся обычно в скобки — не проясняют, а искажают смысл. Есть приписки целых предложений, которые отсутствуют в оригинальном тексте.

— Позвольте вам не поверить.

— Вот вам пример. Одна из самых знаменитых фраз Нового Завета — седьмая строчка пятой главы Первого послания апостола Иоанна "Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух; и сии три суть едино". Так вот, эта фраза целиком вписана в русский текст. Всей этой фразы нет в греческом оригинале!

Федор Иванович покачал головой, признавая свою неготовность обсуждать сию частность. Однако Львовичу наступили на любимую мозоль, и трудно было его остановить.

— Вы говорите "достаточно канона", — воскликнул он, опрокидывая стаканчик кашасы. — Для рядового проповедника — возможно, что достаточно. Дотошный же экзегет не может понять, почему в канон не включены многие ранние христианские произведения. Например, Книга Еноха и "Успение Моисея", цитируемые в каноническом Послании Иуды. Не может не ознакомиться с Аграфой, с Евангелиями апостолов Филиппа и Фомы. Не может внимательно не прочитать "Пастырь" Ерма, бывшей настольной книгой всех ранних христиан. А разве можно игнорировать труды Климента Александрийского, основателя первой христианской богословской школы? Оригена, его ученика, первого систематизатора христианского учения, настоящего энциклопедиста? Тертуллиана, противоположности Оригена, автора знаменитых слов "верую, ибо это абсурдно!"? Феофила Антиохийского, первым употребившего слово "Троица" в христианской литературе, правда, не в ортодоксальном значении, а в понимании соединения Бога, Его Слова и Его Премудрости?

— Насколько я помню, — медленно начал говорить Натан Михайлович, роясь в закоулках своей памяти, — на Никейском соборе император Константин неожиданно потребовал представить все священные книги христиан. Поэтому Библия была сверстана в большой спешке. Надо было срочно отобрать те книги, которые затем вошли в канон, и отбраковать те, которые объявили затем апокрифами. А также отредактировать святые тексты.

— Вы совершенно правы! — моментально среагировал Львович. — В 325 году, во время Никейского собора Константин, тогда один из высших жрецов Митры, не имел никаких обязательств перед христианской церковью. Медиоланский эдикт подписывал не он — его соправитель. Крещенным он тогда не был — крестился только перед смертью. Как такому человеку можно было показать, например, Тайное евангелие Марка, которое не каждому-то епископу давали в руки?

— Читал я кое-что про Тайное евангелие, — поморщился Федор Иванович. — Приносили к нам в редакцию несколько статеек, доказывающих, что это поддельный текст, порочащий Христа. Впервые о нем вскользь упомянул Климент Александрийский. А затем достоянием общественности стали выдержки из этого квазиевангелия, от которых просто тошнит любого верующего человека.

— Смотря что вы читали, — возразил Львович. — Есть мнение, что хранители Тайного евангелия специально опорочили его. Все, кто прочитал появившиеся публикации, решили, что Тайное евангелие — грубая подделка, и не стали до него доискиваться. Существует следующая легенда: Иринею Лионскому, автору титанического труда "Против ересей", но, в общем-то, хорошему человеку, дали почитать Тайное евангелие на одну ночь; утром он, вернув драгоценный манускрипт, по сути совершил самоубийство — сдался властям, в ту пору искоренявшим христианство. А как-то мне попалась информация, что масоны скопировали организацию своих обществ с устройства ордена хранителей Тайного евангелия.

Поскольку Василий Иоаннович сидел, отстраненным взглядом уставившись в стену, Федор Иванович спросил его:

— Ну вот, узнали мы про еще одно тайное общество. Не много ли их набирается? Вы что скажете по данному поводу?

— Про хранителей Тайного евангелия? Ничего.

Валентин Николаевич видел: лжет Василий Иоаннович. Лжет беззастенчиво, не краснея, без малейшего упрека совести. И иначе не может, ибо скорее умрет, чем скажет одно только информативное слово на эту тему непосвященным.

— А вот по поводу большинства тайных обществ — могу сказать одно: чем бы дитя не тешилось. Вспомните, как у Вознесенского: "живет у нас сосед Букашкин, бухгалтер цвета промокашки, но как воздушные шары над ним горят антимиры...". Желают люди казаться более важными и значимыми, чем на самом деле, начинают играть в разные игры — зачем им препятствовать? А первое тайное общество, насколько мне известно, — это хранители Таблиц Кингу. Точнее, наверное, говорить не "таблицы", а "скрижали".

— Согласно шумерской мифологии, Кингу — это демон, сотворенный праматерью Тиамат, — не преминул Львович дать справку. — Верховный бог Мардук якобы из его крови, смешав с глиной, сделал первых людей.

— До сих пор некоторые секты сатанистов поклоняются Кингу, — устало продолжил Василий Иоаннович. — Считают, что его кровь и есть та божественная субстанция, черное пламя, горящее в сердце каждого человека и дарующее ему личную свободу.

— А вы что скажете? — неожиданно обратился Натан Михайлович к Валентину Николаевичу. — Неужели эти таблицы, если они, конечно, существуют, а не являются досужей выдумкой, в наше время где-то хранятся?

— Я не совсем понимаю, что имеется в виду под словами "таблицы Кингу". Что они представляют собой материально? Рукописи, содержащие описание судеб людей? Какие-то глиняные черепки? Гравированные камни?

— Ну, предположим, металлические пластины с рисунками.

Валентин Николаевич усмехнулся:

— Я готов предположить все, что душе угодно, даже существование скрижалей Кингу, и затем со всей серьезностью обсуждать это. Но предварительно я хотел бы получить убедительные доказательства того, что какие-то боги, забросив все свои дела по обустройству миллиардов галактик, снизошли до прозябания на нашей бедной матушке Земле.

— А без доказательств?

— Без доказательств — хотя бы свидетельства существования Демиурга, позаботившегося о том, чтобы человеческая жизнь была похожа на трепыхания мухи, угодившей — конечно же, по своей воле, благодаря дарованной ей свободе — на клейкую ленту.

Рафаэль пришел на помощь смутившемуся Натану Михайловичу:

— Уважаемый лектор задавался вопросом, что из себя представляет человек. Вот я и хочу спросить всех собравшихся: так что это такое — человек как носитель разума?

— Тьюринг предложил своеобразный тест, — счел нужным дать справку Львович, — разумным можно считать того, кто в состоянии поддерживать с вами разговор по телефону на любую тему, и у вас не возникнет подозрения, что вы разговариваете не с человеком.

— Ныне созданы столь изощренные компьютерные программы, что с легкостью обходят тест Тьюринга, — сказал Натан Михайлович. — А на днях я читал научно-фантастическое произведение какого-то канадца, в котором описывается гипотетический контакт человечества с иным разумом, когда стороны умеют строить грамматически правильные предложения, но совершенно не понимают их смысла. Семантика чужого языка им абсолютно не известна. Тем не менее, они долго и вполне успешно общаются.

— Граф Российской империи Ян Потоцкий, автор знаменитой книги "Рукопись, найденная в Сарагосе", — продолжил демонстрировать свою эрудицию Львович, — признаком разума считал способность размышлять о своих собственных мыслях.

— Чтобы принять его точку зрения, нужна твердая уверенность в том, что ни одно неразумное животное не обладает этим качеством. Вы можете это доказать? А как быть с наличием компьютерных программ, контролирующих правильность своей работы?

Соглашаясь с аргументами Василия Иоанновича, Львович пожал плечами.

— По моим представлениям, — продолжил Василий Иоаннович, — для понимания, что такое человеческий разум, следует отталкиваться от посыла, что компьютер неразумен и в обозримом будущем не станет разумным. И найти то, чем отличается "мышление" компьютера от человеческого.