"Определенный авторитет", которым, по его признанию, пользовался Лоренцо, возвышал его над всеми согражданами. Он никогда не занимал никаких политических должностей. Он никогда не был даже членом исполнительного совета Флоренции, не говоря уже о том, что не являлся главой государства, но это не имело значения. Флорентийская конституция была проникнута республиканскими принципами и изобиловала гарантиями от тирании: как следствие, номинальные должностные лица никогда не могли удержаться у власти. Они менялись каждые два месяца, отбираясь путем непрямых выборов и лотереи из меняющихся списков подходящих богатых или аристократических семей. Ключ к осуществлению постоянной власти заключался не в том, чтобы самому занимать должность, а в управлении системой. Лоренцо правил, оставаясь за кулисами.

Первым элементом его системы управления было ловкое манипулирование институтами и сетями. Он объединял все, заботился обо всех. В отличие от предыдущих правителей династии Медичи, он беседовал с согражданами в соборе и на площади. Он состоял в гораздо большем количестве братств, гильдий и комитетов, чем кто-либо мог надеяться посещать регулярно; но они были средством расширения круга его обязанностей и позволяли ему быть в курсе того, что происходит в городе. Официальная информация о деятельности всех организаций, в которые он вступал, доводилась до его сведения как нечто само собой разумеющееся; возможно, более важным было то, что он узнавал о сплетнях, передаваемых на собраниях. Управление республикой было делом кибернетики. Ключ к успеху заключался в манипулировании системой непрямых выборов и отбора по жребию, которая определяла, кто заседает в правящем совете и других влиятельных комитетах. Ринальдо Альбицци, например, который на короткое время отстранил отца Лоренцо от власти и отправил его в изгнание, не позаботился о фальсификации выборов, в результате чего его сторонники были свергнуты, а его враг вернулся в родной город. Единственный способ быть уверенным в своем положении — прибегать к нечестным методам. Лоренцо использовал подкуп и запугивание, чтобы устанавливать правила отбора кандидатов, предоставлять привилегии своим ставленникам и друзьям и гарантировать, что финальная жеребьевка для получения должности всегда была сфальсифицирована.

В результате, хотя у него и не было формального права на юрисдикцию, которое в то время считалось главным атрибутом суверенитета, он отправлял правосудие, по сути, произвольно, по своей прихоти. В печально известном случае в 1489 г. он приказал провести безапелляционную публичную казнь — с бичеванием прохожих, имевших неосторожность возражать. Единственное смягчающее обстоятельство, которое можно привести в его пользу, заключается в том, что подагра, которая обычно мучила его, в тот день особенно усилилась. По сути, Медичи были монархами. Лоренцо был четвертым в своем роду, кто правил городом подряд. Когда он умер, виднейшие граждане выстроились в очередь, чтобы умолять его сына взять власть в свои руки.

Лоренцо полагался на богатство, чтобы купить власть, которую он не мог получить ни силой, ни хитростью. Щедрость сделала его великолепным. Толпа, сплотившаяся в поддержку Лоренцо, когда он пережил покушение в 1478 г., приветствовала "Лоренцо, который дает нам хлеб"6. Он тратил государственные средства в личных целях (доказательства, хотя и не окончательные, слишком убедительны, чтобы их не принимать во внимание) и присваивал деньги своих кузенов, когда они были его партнерами в бизнесе. Он неправомерно распоряжался богатством, чтобы получить и сохранить власть. Он так и не решил проблему соотношения богатства и расходов; как сказал Лоренцо, "во Флоренции нет безопасности без контроля". Но контроль стоил денег, и Лоренцо, как и его предшественники, был склонен тратить слишком много денег на его приобретение. По его собственным оценкам, он унаследовал состояние, превышавшее 230 000 флоринов. Это было самое большое состояние во Флоренции, хотя оно уменьшилось по сравнению с пиковыми значениями, которых достигло во времена его деда. Мошенничество привело к его сокращению. Новое предприятие — экспорт квасцов — едва не оказалось разорительным. Личная расточительность Лоренцо только усугубила ситуацию 7.

Следующим элементом системы Лоренцо была эксплуатация религии. Хотя он был всего лишь частным лицом незнатного происхождения, он относился к святости почти так же, как если бы был королем. Его любовные стихи заслуженно известны. Его религиозная поэзия имела большее политическое значение, но это не значит, что она была неискренней; чтобы стать великим святым, неплохо сначала стать большим грешником. Действительно, есть что-то притягательное в строках Лоренцо, с их стремлением к "покою" с Богом и "облегчению" для "измученного ума": понятные стремления сердца, обескровленного делами, и совести, терзаемой ответственностью власти. В поэме "О высшем благе" он поднимает эту проблему:

Как может сердце, зараженное алчностью,

Переполненное такими возмутительными надеждами,

И такими безграничными страхами, обрести покой? 8

Братства, к которым он принадлежал, повторяли его призывы к покаянию. Он вложил значительные средства в украшение религиозных обителей, созданных его семьей, и повышение их престижа. В частности, он поддерживал доминиканский монастырь Сан-Марко во Флоренции — очаг величия, где писал картины Фра Анджелико. Сан-Марко изо всех сил пытался выжить в финансовом отношении и набирать новых кандидатов, пока Лоренцо не вложил в него деньги. Его мотивы были не просто благочестивыми. Он рассматривал Сан-Марко как место сбора сторонников: он находился в самом центре квартала города, издавна связанного с семьей Медичи. Он пытался сделать его главной обителью доминиканцев Тосканы и источником более широкого влияния на дела Церкви. Он также пытался, хотя и безуспешно, добиться канонизации архиепископа Флорентийского Антонино, любимого церковника своей семьи во времена его отца. Когда Лоренцо умер, его сторонники возвели его в ранг святого 9.

В конце концов, что вряд ли соответствовало святым устремлениям, он изобрел искусство устрашения. За богатство можно было купить власть в ее самой грубой форме: головорезы и bravos (наемные убийцы (итал.)) запугивали сограждан внутри города, а наемники и иностранные союзники запугивали Флоренцию извне. Лоренцо обзаводился союзниками — иногда папами римскими, иногда королями неаполитанскими, но всегда герцогами Миланскими. Неизменной частью этих соглашений было то, что они должны были послать войска ему на помощь в случае попытки государственного переворота или восстания в его городе. Дело было не только в том, что все знали, что он был способен подавить оппозицию с помощью наемников или иностранных войск, если бы захотел. Он практиковал политику террора, чтобы устрашить оппозицию. Просвещенная Флоренция была жестоким, дикарским, кровавым местом, где по улицам были разбросаны части тел осужденных преступников, а мстители имитировали ритуальный каннибализм, чтобы завершить вендетту. Лоренцо поражал своих врагов ужасающими проявлениями террора и беспощадными кампаниями мести.

Участники заговора 1478 г. стали жертвами самого жестокого, но весьма показательного акта насилия, которое Лоренцо когда-либо совершал. Обычно преступники умирали на виселицах прямо за городскими стенами, чтобы не загрязнять город, но Лоренцо приказал выбросить кричащих заговорщиков из окон дворца правящего совета. Толпа, собравшаяся на главной площади, могла наблюдать, как они раскачиваются и дергаются в предсмертных конвульсиях, прежде чем утолить свою месть, буквально разрывая тела на куски, когда они падали на землю. Лоренцо превратил мстительность в политику, доводя выживших родственников своих жертв до нищенства. Некоторое время правительство Флоренции даже считало преступлением женитьбу на одной из сирот или родственниц заговорщиков, потерявших своих близких: это было равносильно осуждению женщин на голодную смерть.

Лоренцо, конечно, был великолепен как в сфере искусств, так и в управлении. Будучи меценатами, правящая ветвь Медичи никогда не отличалась тонким вкусом. Для них искусство было синонимом власти и богатства. Лоренцо, однако, не был тем грубияном, каким его представляет современная наука. Он был настоящим, страстным эстетом. Одна только его поэзия является достаточным свидетельством богатой чувствительности и совершенного слуха. У него, возможно, был далеко не идеальный глаз. Его целью было коллекционирование предметов роскоши, производящих потрясающий визуальный эффект: ювелирных украшений, небольших антикварных шедевров из бронзы и золота, а также изделий из драгоценных камней. Внутренний двор дворца Медичи был украшен античными надписями — демонстрацией моды и богатства.

Он не был строителем такого масштаба, как его предшественники-Медичи. Политика, возможно, сдерживала его. Он по-прежнему активно интересовался всеми проектами общественных зданий и незаметно украшал многие величественные здания и религиозные обители, которым традиционно покровительствовала его семья. Но даже в той архитектуре, которую он предпочитал, был оттенок вульгарности и показухи: золотой венец собора был ярким напоминанием об этом, особенно когда в него ударила пророческая молния. Картины, которые предпочитал Лоренцо (эта черта, по-видимому, передавалась по наследству в правящей линии дома Медичи), были старомодными по стандартам эпохи Возрождения: жесткие, похожие на драгоценные камни цвета работ Гоццоли и Уччелло, богатые пигменты — позолота, ляпис-лазурь и кармин — сияли, как сказочная коллекция драгоценностей, которую собрал Лоренцо. Его пристрастие к батальным полотнам было частью его стремления к культу рыцарства. Турниры были одними из его любимых зрелищ, и он собирал великолепные ритуальные доспехи, чтобы выступать в них на ристалище. Но ювелирные изделия и небольшие изысканные предметы антиквариата составляли самую большую часть его расходов: они были осязаемым сокровищем, от которого можно было получать тактильное удовольствие, и которое можно было быстро увезти с собой в случае изменения политической конъюнктуры — потенциальное утешение в изгнании, подобное тому, что постигло отца и сына Лоренцо 10.

И все же, какими бы ни были недостатки его вкуса или избирательность в расходах, он был величайшим меценатом своего времени. Его смерть не только разрушила его политическую систему, но и поставила под угрозу исчезновения великое художественное и культурное движение, которое мы называем Ренессансом.

Эпоха Возрождения больше не выглядит уникальной. Историки отмечают возрождение античных ценностей, вкусов, идей и стилей почти в каждом столетии, с пятого по пятнадцатое. Запад никогда не терял связи с наследием Греции и Рима. Ислам тоже. Культура классической античности и все ее более поздние проявления были в любом случае продуктом широкомасштабного культурного взаимодействия, охватывающего Евразию, отражающего и смешивающего влияния Восточной, Южной, Юго-Западной и Западной Азии. Реальность эпохи Возрождения также не соответствует ее репутации. Изучая прошлое в поисках признаков пробуждения Европы к прогрессу, процветанию и ценностям, которые мы можем признать своими собственными, мы разделяем энтуазизм, с которым западные писатели конца XV в. предвкушали наступление нового "золотого века". В результате, если вы являетесь продуктом господствующего западного образования, почти все, что вы когда-либо думали о Ренессансе, скорее всего, окажется ложным.

"Он был революционным". Нет: ученые выявили полдюжины предшествующих ренессансов. "Он был светским" или "Он был языческим". Не совсем: церковь оставалась покровительницей большей части искусства и науки. "Это было искусство ради искусства". Нет, им манипулировали плутократы и политики. "Его искусство было беспрецедентно реалистичным". Не совсем: перспектива была новой техникой, но эмоциональный и анатомический реализм можно найти во многих произведениях искусства до Ренессанса. "Ренессанс возвысил художника". Нет: средневековые художники могли причисляться к лику святых; богатство и титулы по сравнению с этим казались уничижительными. "Он сбросил с пьедестала схоластику и возвеличил гуманизм". Нет, эпоха Ренессанса выросла из средневекового "схоластического гуманизма". "Он был платоническим и эллинофильским". Нет: платонизм, как и прежде, сохранился, и лишь немногие ученые изучали греческий язык на достаточно углубленном уровне. "Он заново открыл утраченную античность". На самом деле это не так: античность никогда не была утрачена, а классическое вдохновение никогда не иссякало (хотя в XV в. интерес к ней возрос). "Ренессанс открыл природу". Вряд ли: раньше в Европе не было пейзажной живописи в чистом виде, но природа приобрела культовый статус в XIII в., как только святой Франциск обрел Бога под открытым небом. "Он был научным". Нет: на каждого ученого приходился колдун. "Он положил начало современности". Нет: у каждого поколения есть своя современность, которая вырастает из всего прошлого. Если для нас современность становится заметной примерно в то время, когда умер Лоренцо Медичи, мы должны совершить обзор всего мира, чтобы увидеть ее оживление.

Даже во Флоренции Ренессанс пришелся по вкусу лишь меньшинству. Проект дверей баптистерия, принадлежавший Брунеллески — проект, по широко распространенному мнению, положивший начало эпохе Возрождения в 1400 г. — был отвергнут как слишком продвинутый. Мазаччо, художник-революционер, привнесший перспективу и скульптурный реализм в свою работу для часовни в церкви Санта-Мария-дель-Кармине в 1430-х годах, был лишь помощником в проекте, которым руководил реакционный мастер. В Италии в целом самыми популярными художниками того времени были самые консервативные: Пинтуриккьо, Бальдовинетти и Гоццоли, чьи работы напоминают шедевры средневековых миниатюристов — блестящие сусальным золотом и яркими, дорогими пигментами. Разработанный Микеланджело проект главной площади города, в соответствии с которым это пространство должно было быть окружено классической колоннадой, так и не был реализован. Большая часть якобы классического искусства, вдохновлявшего флорентийцев XV в., была подделкой: баптистерий на самом деле был зданием VI или VII вв. Церковь Сан-Миниато, которую знатоки принимали за римский храм, на самом деле была построена не раньше XI в.

Таким образом, Флоренция не была по-настоящему классической. Возможно, некоторые читатели сочтут это утверждение опрометчивым. В конце концов, по аналогичной логике можно было бы утверждать, что классические Афины не были классическими, поскольку большинство их жителей исповедовали другие ценности: они поклонялись орфическим мистериям, цеплялись за иррациональные мифы, подвергали остракизму или осуждали некоторых из своих наиболее прогрессивных мыслителей и писателей и отдавали предпочтение социальным институтам и политическим стратегиям, аналогичным тем, которые разделяет сегодняшнее "молчаливое большинство": строгие, чопорные "семейные ценности". Пьесы Аристофана, высмеивавшие дурные аристократические привычки — лучший путеводитель по греческой морали, чем "Этика" Аристотеля. Во Флоренции тоже было свое молчаливое большинство, чей голос звучал в 1490-х гг. в кровавых и громовых проповедях монаха-реформатора Джироламо Савонаролы и в леденящих кровь криках уличных революционеров, которых его слова помогли взбудоражить несколько лет спустя.