Интересно отметить, что такой подход к определению индоевропейской прародины находит некоторые аналоги в направлении, называемом «лингвистической географией» (В. Пизани, А. Бартольди и др.). Индоевропейское языковое единство определяется как зона переходных явлений — изоглосс, генетическое родство уступает приоритет вторичному «сродству» (affinite secondaire) — явлениям, обусловленным параллельным развитием в контактирующих диалектах. Индоевропейцы, как считает, например, Пизани, — «это совокупность племен, говоривших на диалектах, входивших в единую систему изоглосс, которую мы называем индоевропейской». Очевидно, что сторонники данного направления вносят определенный (хотя и негативный) вклад в решение индоевропейской проблемы, попросту снимая ее, — ведь если не было, как они полагают, более или менее компактной индоевропейской общности, то и вопрос об индоевропейской прародине лишается смысла. Что касается гипотезы «циркумпонтийской» зоны, то ее авторы делают все-таки оговорку, что это может быть решением индоевропейской проблемы лишь на определенном хронологическом срезе.
Подводя итоги сказанному, следует отметить, что на настоящем этапе исследований наиболее перспективным решением индоевропейской проблемы представляется следующее. Некоторые области Центральной Европы начиная с эпохи бронзы составляли ареал расселения «древнеевропейских» народов; Балкано-Карпатский регион в этом случае становится «прародиной» для части носителей индоевропейских диалектов. Этому должен был предшествовать период их пребывания на более восточной территории, включающей степи Поволжья и Северное Причерноморье, в составе индоевропейской диалектной общности, куда в это время еще входили индоиранская (или ее часть), тохарская и другие группы (ср. идею о «циркумпонтийской» зоне). «Степная» прародина индоевропейцев, таким образом, будет соотнесена с ареалом, общим для большей части индоевропейских диалектов, с которого происходило движение в центральноевропейские области. Вопрос о том, был ли данный ареал первичной прародиной всех индоевропейцев, или (как, например, показывают на огромном материале авторы переднеазиатской гипотезы) промежуточной областью расселения («вторичной прародиной») для большинства индоевропейских диалектных групп, необходимо решать в тесной связи с вопросом о древнейших этапах становления и развития целого ряда этноязыковых общностей, обнаруживающих контактную и генетическую близость к индоевропейской.
У истоков сравнительно-исторического изучения индоевропейской мифологии и религии стоят А. Мейе и Ж. Вандриес. Мейе впервые высказал мысль о параллелизме между терминами, обозначающими божество у индоевропейских народов. Он показал, что древнеинд. devah, литовск. devas, древнепрусск. deiws «бог», латинск, divus «божественный» могут быть связаны с индоевропейским корнем *di-e/ow — «день, свет». Мейе не обнаружил общеиндоевропейских терминов для обозначения культа, жрецов, жертвоприношения; он отмечал, что в индоевропейском мире отсутствовали боги как таковые, вместо них выступали «природные и общественные силы». Проблема получила дальнейшее развитие у Вандриеса, который исследовал такие ее аспекты, как круг терминов, связанных с понятием веры (латинск. credo, древнеирланд. cretim, древнеинд. сrad и др.), сакрально-административные функции (например, обозначение жреца: латинск. flamen, древнеинд. brahman), конкретные сакральные действия и предметы (священный огонь, обращение к божеству и т.п.). Анализируя соответствующие термины, Вандриес пришел к выводу о существовании религиозных традиций, общих для индоиранских, латинского и кельтских этноязыковых групп. Он указал основную причину, по которой, как он считал, языки, так далеко отстоящие друг от друга, удерживают эти традиции: лишь в Индии и Иране, в Риме и у кельтов (но нигде более в индоевропейском мире) сохранились их носители — коллегии жрецов. Несмотря на ограниченность методологической базы отмеченных исследований, опиравшихся в первую очередь на данные этимологического анализа, они, несомненно, открыли новые перспективы перед исторической мифологией.
Следующим этапом, связанным с общим прогрессом развития филологических наук, был переход от исследования конкретных мифологических единиц к исследованию индоевропейской мифологии как системы, имеющей определенную структуру, отдельные элементы которой находятся в отношениях оппозиции, распределения и т.п. В работах Ж. Дюмезиля, во многом определивших историко-мифологические разыскания последних десятилетий, последовательно проводилась мысль о трехчастной структуре индоевропейской идеологии, соотносимой с представлениями индоевропейцев о человеке, природе, Космосе.
Для обеспечения существования и процветания архаических коллективов было необходимо выполнять три основные функции, сопоставимые с тремя социальными группами, которые условно можно обозначить как «цари»/«жрецы» (олицетворение власти), «воины» (олицетворение силы), «общинники» (обеспечение плодородия). Это соответственно древнеинд. brahman/raja, ksatriya и vaiсya (четвертый древнеинд. класс — сudra — первоначально включал автохтонное неиндоевропейское население, которое, по Ригведе, выполняло подчиненные функции относительно первых трех классов), аналогично — у кельтов, судя по «Запискам о Галльской войне» Цезаря и некоторым ирландским текстам христианского периода, — druida «жрецы», fir flatha «военная аристократия, владеющая землей», boairi «свободные общинники, владеющие скотом»; в Риме — триада Юпитер, Марс, Квирин (ср. родственную италийскую традицию: умбрск. Juu-, Mart-, Vofion(o)-). С ней сходна трехчленная структура древнеинд. пантеона: Митра — Варуна (жреческо-сакральная функция), Индра (военная функция), Насатья — Ашвины (хозяйственные функции). Даже у тех индоевропейских народов, где троичное распределение функций отчетливо не выражено, оно, по мнению Дюмезиля и его последователей, может быть, как правило, восстановлено. Так, греческие авторы (Страбон, Платон, Плутарх) подчеркивают функциональный характер ионийских племен, которые согласно традиции связываются с начальным периодом существования Афин: жрецы (или религиозные правители), воины (—охраняющие), пахари/ремесленники. Эти различные типы жизнедеятельности (образы жизни) находят отражение в трех классах идеальной республики Платона.
Несмотря на некоторую искусственность и жесткие рамки ряда построений Дюмезиля, они знаменовали собой поворот к изучению индоевропейской мифологии и ритуалов как знаковых систем — подход, перспективность которого стала особенно очевидна в последние десятилетия. Многочисленные работы западных и советских исследователей, посвященные анализу индоевропейских культовых систем и ритуально-мифологических мотивов, позволили выявить наиболее архаичные пласты представлений, характеризующих мировоззрение древних индоевропейцев.
К числу центральных индоевропейских мифологических мотивов относится мотив единства неба-земли как прародителей всего сущего; во многих индоевропейских традициях наблюдается связь названия человека и обозначения земли (литовск. zmones «люди» < zeme «земля», латинск. homo «человек», humus «почва»), которая находит типологическое соответствие в мотиве происхождения человека из глины, распространенном в мифологиях Ближнего Востока.
Важное место в индоевропейской системе представлений занимает идея близнечности, отраженная уже в мотиве первоначальной неразделенности земли и неба. Во всех индоевропейских традициях прослеживается связь божественных близнецов с культом коня (Диоскуры, Ашвины и др.). С идеей близнечности связан мотив инцеста близнецов, присутствующий в древнейших индоевропейских мифологиях (хеттской, древнеиндийской, балтийской и др.) и имеющий определенные типологические параллели (хотя и социально обусловленные) в высших слоях некоторых древневосточных обществ.
Центральный образ индоевропейской мифологии — громовержец (древнеинд. Parjanyа-, хеттск. Pirua-, славянск. Реrunъ, литовск. Реrkunas и др.), находящийся «наверху» (отсюда связь его имени с названием скалы, горы) и вступающий в единоборство с противником, представляющим «низ», — он обычно находится под деревом, горой и т.д. Чаще всего противник громовержца предстает в виде змееподобного существа, соотносимого с нижним миром, хаотическим и враждебным человеку. В то же время важно отметить, что существа нижнего мира также символизируют плодородие, богатство, жизненную силу. Ряд индоевропейских мифологических мотивов (сотворение вселенной из хаоса, мифы, связанные с первым культурным героем, различение языка богов и людей, определенная последовательность в смене поколений богов и др.) находит параллели в древневосточных мифологиях, что может объясняться древнейшими контактами индоевропейцев с народами Ближнего Востока.
Дуальная социальная организация древнего индоевропейского общества оказывала прямое воздействие на формирование структуры духовных понятий и мифологической картины мира. Установлено, что основные индоевропейские мифологические мотивы (боги старые и новые, близнечный культ, инцест и т.п.) и ритуально значимые противопоставления (верх — низ, правый — левый, закат — восход и др.), основанные на принципе двоичности, носят универсальный характер и обнаруживаются в различных неродственных традициях, связанных с определенной ступенью общественного развития, несомненно более ранней, чем та, которая отражена в реконструкциях Дюмезиля и его школы. Отсутствие классических индоевропейских троичных распределений в анатолийском ареале, в целом испытавшем сильное влияние древневосточных культур (ср. также отчасти греческий), делает возможным соотнесение двух различных систем представлений с хронологически различными периодами существования индоевропейской диалектной общности.
Глава V
ЕВРОПА ВО II ТЫС. ДО Н.Э.
Начало бронзового века в Европе относится к рубежу III и II тыс. до н.э., за исключением юга Балканского полуострова и Северного Кавказа, где, как мы видели, этот период датируется первой половиной III тыс., и крайнего северо-запада и северо-востока, где сложение культур бронзового века относят к концу первой половины II тыс. до н.э. Бронзовый век Европы — период многообразный и противоречивый. Неравномерность экономического и социального развития Европы, впервые отмеченная уже в палеолите, резко усиливается в бронзовом веке. В то время как в Эгеиде во II тыс. до н.э. существовали древнейшие европейские цивилизации — минойская и микенская, города и государства, на крайнем севере и северо-востоке Европы сохранялись племена охотников и рыболовов, стоявшие на уровне первобытного общества. Европа в бронзовом веке — это сложный конгломерат различных культурно-исторических общностей, культур и культурных групп, обладавших разными ареалами, традициями, связями, уровнями развития. Изучение бронзового века должно вестись в рамках четкой периодизации, однако она для Европы в целом еще не создана. Существует лишь ряд региональных периодизаций, предложенных как для крупных регионов (например, Северная Европа), так и для более мелких ареалов (Паннония, Потисье). Тем не менее принято говорить о раннем, среднем и позднем бронзовом веке, хотя в каждый из этих периодов для разных частей Европы вкладывается свой исторический и хронологический смысл. Так, эгейский ранний бронзовый век датируется III тыс. и стоит уже на пороге цивилизации; среднеевропейский ранний бронзовый век датируется первой половиной II тыс. до н.э. и представляет ступень разложения первобытнообщинного строя; североевропейский ранний бронзовый век относится к началу второй половины II тыс. до н.э. и представляет первобытнообщинный строй.
Понятия среднеевропейского раннего, среднего и позднего бронзового века были выработаны первоначально для Верхнего Подунавья и Чехии, где ход развития хорошо укладывается в трехчленную схему. Ранний бронзовый век здесь представлен культурой Унетице с бескурганными могильниками и скорченным трупоположением как основным погребальным обрядом. Средний бронзовый век характеризуется культурой курганных могил, в погребальном обряде которой трупоположение сочетается с кремацией. Поздний бронзовый век представлен культурно-исторической общностью полей погребальных урн. Она охватывает Центральную Европу и выходит за ее пределы.
Иногда европейский бронзовый век делят лишь на ранний и поздний с целью подчеркнуть, что лишь в поздней бронзе изделия из металла прочно входят в жизнь населения Европы.
Характер и уровень экономического развития Италии II тыс. до н.э. по-разному оцениваются исследователями. Одни утверждают, что носители апеннинской культуры были пастухами-номадами, которые летом уходили в горы со стадами овец и коз и там занимались молочным хозяйством. Другие, указывая на многочисленные поселения на равнине и на появление костей свиньи в остеологическом материале, полагают, что население Центральной Италии занималось возделыванием зерновых культур и оседлым животноводством. Третья группа ученых настаивает на значительном региональном разнообразии хозяйственной деятельности при общем главенстве смешанного сельского хозяйства. В Абруцци, например, поселения бронзового века находились и в долинах, и на соседних хребтах, и в предгорьях Апеннин, и на высоте от 1000 до 2000 м, причем последние могли быть только временными летними лагерями. В Марке открыты поселения на равнине, где люди занимались разведением рогатого скота и свиней. В сухие летние месяцы крупный и мелкий рогатый скот могли перегонять на 30-40 км в глубь страны. Свидетельства отгонного скотоводства — поселения с незначительным культурным слоем — находятся в долинах Апеннин. Во внутренних районах имеются и более крупные поселения типа Монте Санто Кроче, роль мелкого рогатого скота здесь невелика.
В Тоскане и Умбрии поселения бронзового века распространены от прибрежной равнины до Апеннин. Основной памятник апеннинской культуры Бельверде дает свидетельства выращивания пшеницы, ячменя, проса, гороха, винограда, конских бобов. На других поселениях найдены пшеница и конские бобы. Среди фаунистических материалов кости овец и коз преобладают, но много и костей свиньи. Зимние пастбища для скота могли находиться на прибрежной равнине, где расположены некоторые, вероятно временные (зимние), поселения, дополнявшие круглогодичные поселения во внутренних районах страны.
В Лации встречаются большие земледельческие поселения, такие, как Луни, где выращивались карликовая пшеница, ячмень, бобы и горох, а также содержался скот, хотя в летние месяцы травостой здесь плохой. Предполагают, что в летние месяцы скот могли перегонять в Апеннины, а зимой выпасать его на прибрежной равнине. Имеются свидетельства интенсификации производства пищи и расширения сферы обитания. Постоянные поселения засвидетельствованы и во внутренних долинах Апеннин. Обитатели их занимались выращиванием каштанов и содержали свиней наряду с другими домашними животными. Появление поселений во внутренних районах Лация и в Абруцци в конце II тыс. до н.э. совпадает с увеличением количества поселений в низменности, с общим увеличением заселенности этих районов.
