Василий был готов использовать Абд ал-Латифа как дополнительную карту в переговорах с Крымом и готов был его финансово «кормити», но в то же время неохотно мирился с мыслью отпустить его в Крым. В последующих переговорах с Мухаммед-Гиреем Василий обещал «восстановить» Абд ал-Латифа в статусе «друга и брата», выделить ему другой город и разрешить его людям возвратиться к нему451. Мухаммед-Гирей настаивал на том, чтобы Абд ал-Латиф сопровождал свою мать Нур-Султан в Мекку, добавляя при этом, что они собираются остаться там навсегда:
А хотим его с матерью к Мекке отпустити, а то от меня ведай, что здесь ему не жити, с матерью у Мекки останется452.
Тупиковые переговоры продолжались вплоть до 1517 г., причем каждая сторона становилась все более и более непоколебимой. Мухаммед-Гирей утверждал, что отношение великого князя к Абд ал-Латифу не соответствует «дружбе и братству» между московским и крымским лидерами453. Василий же опасался, что, окажись Абд ал-Латиф в Крыму, он мог бы, припомнив старые обиды великому князю, совершать регулярные набеги на южные пограничные районы Московского государства или претендовать на престол Казанского ханства. Мухаммед-Гирей уверял великого князя, что не намерен держать Абд ал-Латифа у себя в Крыму, а собирается послать его «за море»454.
К осени 1517 г. компромисс был наконец достигнут. Вместо того чтобы ехать в Крым, либо оставаться в московских владениях, Абд ал-Латиф должен был быть послан в Казань к Мухаммед-Амину (вновь казанскому хану в 1505—1518 гг.). Мухаммед-Амин был тяжело болен (как едко пишет «Казанский летописец», в наказание за свою неправедную жизнь), что остро поставило вопрос о престолонаследии. Пока шли окончательные приготовления между сторонами, Василий III согласился на прощение Абд ал-Латифа и отослал его в ноябре 1516 г.455 в Каширу (она была дана ему «со всеми волостьми и с селы и со всеми пошлинами»)456.
Однако судьба распорядилась так, что Абд ал-Латиф больше никогда не увидел родную ему Казань. Будучи в Кашире и дожидаясь решения всех организационных вопросов, он вдруг неожиданно заболел и умер 19 ноября 1517 г.457 Хану было около 42 лет. Московский летописец по этому поводу выражается глухо:
Тоя же осени, ноября 19, Абдыл Летифа царя в живых не стало458.
В письме к его матери Василий не преминул указать, что ее сын умер в наказание за его грехи459. Для подтверждения того, что в его смерти не была задействована рука Москвы, он послал в Крым одного из людей Нур-Султан, который был свидетелем последних дней хана и мог подтвердить версию великого князя460. Мухаммед-Амин вскоре последует за своим братом и покинет этот мир 18 декабря 1518 г.; ему было не более 50 лет461.
Гипотеза о насильственной смерти хана присутствует у С. фон Герберштейна. Имперский посол сообщал, что некогда в Кашире был «независимый правитель» (sui iuris dominus, aigner Herr) (также он называет его «владыка каширский», или «каширский князь»). Его оболгали Василию III, сказав, что он-де составил заговор с целью убить великого князя. После этого русские отравили его в Серпухове462.
В конце XѴ — начале XѴI вв. соотношение политического положения московских великих князей и окрестных татарских правителей пришло в активное движение — военные реалии постепенно стали диссонировать с инерцией политической традиции. И это неудивительно — согласно тюркским представлениям Степи, которые вынуждены были разделять и московские правители, харизмой обладал тот, кто одерживал победу в военных сражениях. Того же, кто становился неудачлив в войне, она постепенно покидала.
Юрты — города, которые давались бывшим казанским ханам в управление, были достаточно давно вписаны в историю взаимоотношений Москвы и Степи[127]. При этом эти города ранее часто принадлежали к владениям великокняжеской семьи, что недвусмысленно говорит нам о статусе Джучидов в Московском государстве. Статус же Мухаммед-Амина и Абд ал-Латифа в татарском мире определялся их происхождением, а также фактом реального правления в Казани, являвшейся важной единицей позднезолотоордынского мира.
Личные связи с правителями татарских ханств и даже членами их семей, миграция «частей орды» в московские владения и обратно, защита и покровительство, предоставляемые московскими правителями влиятельным лицам из позднезолотоордынских государств, вкупе с возросшей военной мощью Москвы позволяли ей все чаще и чаще вставать в один ряд с полноценными татарскими наследниками Золотой Орды. Не исключено, что активное участие Московского государства в процессе взаимодействия татарских ханств объяснялось не только тем, что оно также являлось одним из наследников Улуса Джучи, но и интегрированностью в его состав юртов — московских городов, которыми периодически владели такие статусные фигуры, как бывшие казанские ханы Мухаммед-Амин и его брат Абд ал-Латиф.
Тот факт, что выходцы из Казани неоднократно принимали предложения великого князя и селились в предлагаемых им московских городах, говорит, на мой взгляд, не о том, что отношения хана и «земли» (князей, местной политической элиты) в Казани были более конфликтными, чем, например, в Крыму или Большой Орде, а скорее о том, что сами рассматриваемые нами ханы (Мухаммед-Амин и Абд ал-Латиф) были выходцами из оседлой территории (Казани) и проживать в практически таких же условиях в Московском государстве им было привычно и комфортно, чего, видимо, не скажешь о большинстве выходцев из Большой Орды или Крыма. Также, повидимому, это свидетельствует о несколько ином градусе политических амбиций, имевшихся у ханов «нематеринских» территорий бывшего Улуса Джучи.
Фактические эмигранты из Большой Орды и их потомки
(1500-е — 1540-е гг.)
Однако позже отношения Москвы с представителями самой что ни на есть «материнской» территории бывшей империи — Большой Орды — получили свое дальнейшее развитие уже с учетом меняющейся политической конъюнктуры. Рассмотрим характерные нюансы этих контактов.
Наиболее длительные отношения у Москвы сложились с потомками кузена хана Ахмеда, Шейх-Аулияра бин Бахтияра. Шейх-Аулияр прибыл в Московское княжество вместе со своим кузеном Юсуфом бин Якубом в 1501 или 1502 г.464 Информация о Юсуфе в источниках больше не встречается.
Судьбу Шейх-Аулияра мы можем проследить более обстоятельно. Видимо, в 1502 г. Шейх-Аулияр начал владеть Сурожиком (московской волостью по верхнему течению р. Истры, к северу от Звенигорода)465. До этого Сурожиком управлял брат Василия III князь Юрий — у него город был отобран. К 1508 г. Шейх-Аулияр и его люди уже однозначно находятся в Сурожике466[128]. Несколько лет спустя (но не позже 1516 г.) Шейх-Аулияр и его люди покинули Сурожик и поселились в Мещерском Городке (Касимове).
В 1506 г. у Шейх-Аулияра родился сын Шах-Али (Шигалей)467. Этот рожденный в Московском государстве Джучид будет неоднократно фигурировать во взаимоотношениях с Казанью в последующие десятилетия. Из татар-мусульман, сведения о которых содержат различные источники, он занимает наиболее значительное место. Его карьера была продолжительной: он был как просто военным предводителем, так и ханом Касимовского (1516—1519 гг., 1535—1546 гг., 1546—1551 гг., 1552—1567 гг.) и Казанского ханств (1519—1521 гг., 1546 г., 1551—1552 гг.)468. Брат Шах-Али Джан-Али (касимовский хан в 1519—1532 гг.; казанский хан в 1532—1535, убит в 1535 г.) занял вакантное место касимовского хана в 1519 г. (Шах-Али тогда стал казанским ханом), поэтому в 1521 г., когда Шах-Али лишился казанского трона, Василий III предоставил ему два других юрта, Каширу и Серпухов469. Он продолжил свою активную военную карьеру в 1557 г. и умер в 1567 г.470 Шах-Али не обратился в православие и не женился на представительнице московского боярства или дворянства. Это не мешало московскому правителю наделять его московскими городами — юртами, когда он не являлся казанским или касимовским ханом471.
Как я уже отметил, в 1521 г., вероятно, после мая (после прибытия в Москву из Казани после фиаско), Шах-Али получил в кормление Каширу и Серпухов472. В сентябре 1532 г. Шах-Али вновь были даны в управление Кашира и Серпухов «со всеми пошлинами»473. К этому периоду относится жалованная грамота, данная им Троицкому Белопесоцкому монастырю, об освобождении от пошлин и повинностей монастырской отчины в Каширском уезде, с изъятием крестьян от суда наместников и волостелей474[129]. Она написана «на Кошире, лета 7041, ноября в семыйнадесять день». Что характерно, хан называет себя казанским, а не касимовским, например: «Се яз, Царь Шаалей Шаавлеярович Казанской». Это неудивительно. Управление независимым татарским юртом, каким была Казань, было много престижнее владения каким-либо московским «местом», даже таким, как Касимов (а он занимал в системе — татарских анклавов Московского государства наивысшее положение).
Для нас в грамоте особенно любопытны следующие слова:
Такоже есми игумена Сергия с братьею пожаловал: наши уланы, и князи, и мирзы, и пошлины люди, и псари, в их селцах и в деревнях не ставятца, и корму своего и конского у крестьян не емлют.
Можно заключить, что при Шах-Али в Кашире (соответственно, с большой долей вероятности можно предположить наличие подобного и в других «татарских» городах Московского государства) находилось и его татарское окружение: уланы, князья, мирзы и прочие, вероятно, частично казанские, частично касимовские475. В Кашире и Серпухове Шах-Али прожил недолго, около трех месяцев — в январе 1533 г. Шах-Али был арестован, лишен Каширы и Серпухова и был сослан вместе с женою — ханшей Фатимой — на Белоозеро476.
Летом 1543 г., находясь в Москве, Шах-Али дал Троицкому Сергиеву монастырю жалованную грамоту о беспрепятственном въезде монастырских приказчиков в каширские леса и об освобождении от пошлин монастырского суда477. Упоминаемый в грамоте Городок, по мнению Вельяминова-Зернова, является старой Каширой, лежавшей на Московской стороне, на левом берегу Оки. Видимо, летом 1543 г. Шах-Али владел Каширою, вероятнее всего, параллельно с Касимовом478.
Итак, некоторые из большеордынских выходцев, а именно представители боковых линий потомков Кучук-Мухаммеда, которым сарайский трон никогда не принадлежал (Шейх-Аулияр и его дети), были достаточно долго и прочно представлены в политической системе Московского государства, владели московскими городами и волостями — Каширою, Серпуховом, Сурожиком, даже полунезависимым татарским владением — Касимовским ханством. Видимо, они не ассоциировали себя с политической знаковостью бывшего Улуса Джучи, и довольствовались предлагаемым в виде оседлых территорий в управление. Тем более что некоторые из них (Шах-Али, Джан-Али) либо были рождены в Московском государстве, либо прибыли туда в достаточно юном возрасте, не прочувствовав вкус кочевой жизни. Однако те из них, кому волею судьбы довелось попробовать «настоящей политики» — правления в Казани, например, зачастую все же мечтали (даже в ущерб своей безопасности) об этой более завидной доле — управлении в независимых, «полноценных» татарских юртах[130]. Видимо, память о былом величии их предков и породившей их империи культивировалась в семьях, не позволяя забывать свое предназначение.
Запросы же Москвы были и велики, и неразборчивы — она приглашала всех, кто хоть как-то проявлял к этому интерес, и материально неплохо «привечала» татарских гостей, «поднимая их истому» за счет московского податного населения.
Астраханская эмиграция в Московию и ее «места»
(1540-е — 1570-е гг.)
В дальнейшем, после политической ликвидации Большой Орды, представители сарайской ветви потомков Джучи стали концентрироваться в Астрахани. В династическом смысле Астраханское ханство[131] стало наследником «Престольного владения». Неудивительно, что Москва стала проявлять интерес к этому образованию достаточно активно.
В течение первых десятилетий XѴI в. основными силами, влияющими на властные реалии в Астрахани, были ногаи и черкесы (так в рассматриваемый период собирательно называли местное население Прикубанья — прежде всего адыгов). При этом примерно с 1520-х гг. Москва старалась поддерживать хорошие отношения с потомками Кучук-Мухаммеда, конкурирующими между собой за право занимать трон в Астрахани, вне зависимости от того, чьими протеже они являлись — ногаев или черкесов481.
К 1540-м гг. контакты Москвы с различными потомками Кучук-Мухаммеда, в совокупности с продолжающейся внутридинастической борьбой в Астрахани, привели к притоку Джучидов с Нижней Волги в Московское государство. В данном случае Москва использовала для повышения своего положения в позднезолотоордынском мире как объективные (проблемы в самой Астрахани), так и субъективные факторы. Именно астраханская ветвь династии была исконно «царской» — это были потомки тех, кто правил в еще едином Улусе Джучи, тех, кому принадлежал престольный трон[132]. Именно им принадлежала харизма династии. Эта харизма могла быть очень полезна Москве для утверждения своего нового статуса в позднезолотоордынском мире. И именно Астраханское ханство (без поддержки ногаев или черкесов) являлось самым слабым из всех наследников некогда единой империи в военном отношении, поэтому весьма нестабильным для положения ханов. Данные факторы не могли не учитываться Посольским приказом и его прототипами при выработке стратегии отношений с потомками Кучук-Мухаммеда.
Первым из астраханских Джучидов, оказавшихся в Московском государстве, был султан Ядгар бин Касим (будущий последний казанский хан). По всей видимости, Ядгар оставался в Астрахани во время беспорядков 1530-х гг. В 1542 г. летописи сообщают, что московский посол, возвращающийся из Астрахани, принес новость о том, что Ядгар вскоре прибудет в Московское государство483. К июлю 1542 г. он действительно прибыл в Москву, по пути остановившись в Мещерском Городке (Касимове), чтобы повидаться со своим третьим кузеном, Шах-Али484. Как и другие добровольные эмигранты предыдущих десятилетий, Ядгар стал участвовать в военных кампаниях великого князя485.
Около 1550 г. Ядгар покинул Московское государство (прожив там восемь лет) и прибыл в один из ногайских лагерей (сестра Ядгара была замужем за одним из ногайских мирз)486. Точные обстоятельства отъезда Ядгара из Московии не отражены в дипломатических источниках. Последствия этого, однако, привели к неприятностям для Москвы. Вскоре после его прибытия в Степь ногайская фракция, принявшая Ядгара, объединила свои усилия с антимосковской фракцией в Казани для свержения казанского хана Шах-Али, протеже Москвы. Когда Шах-Али бежал из города в марте 1552 г., Ядгар был избран ханом.
