Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

— Стоит признать: это единственный доступный мне способ. Я всё-таки не только разыскиваемый преступник, но ещё и excommunicates, что, согласитесь, накладывает определённые ограничения.

— Это определённо неудобно, но я нашёл уже семь... нет девять цитат, которые в той или иной степени пригодны для обоснования общения с вами.

— Приятно общаться с образованным человеком.

— Эльфом. — уточнил облат.

— С образованным эльфом — ещё приятнее.

 

Увидеть лицо Клары, носившее следы вчерашнего чрезмерного возлияния, — показалось мне донельзя забавным.

Я вообще не часто видел, мою спутницу сразу после того, как она проснулась. Обычно, я просыпался, а она уже бодрствовала, готовила еду, говорила со стариком.

Услышать, как Клара ругается по поводу того, что лошади голодны и с этим нужно что-то делать, — совсем другое.

— Лошади могут и подождать, а вам не мешало бы немного поправить своё здоровье. — я поднял бутылку.

— Дон Раймундо, вы предлагаете донне пить из горла, да ещё и из бутылки, из которой уже пили два мужчины? Не ожидала я от вас столь непристойного предложения.

— Значит, не будете?..

— Буду.

Сказав это Клара остановилась в нескольких шагах от нас и протянула руку.

Loquita!

Ну к чему эта игра?

Встал, протянул ей бутылку.

— По поводу двух мужчин позвольте уточнить, — Игнасио и тут было, что добавить, — дон Раймундо — идальго, с которым вы, донна Клариса, находитесь в клиентских отношениях, а я так вообще — облат, поэтому неверно было бы считать нас мужчинами в каком-то грязном смысле этого слова. Питьё же из горла можно считать неприличным лишь условно, как вырванное из контекста действие. Мы находимся в пути, вне дома, поэтому подобное вполне допустимо.

— Спасибо за ваше никому не интересное мнение.

— А-а-а-а, — хлопнул он рукой себя по лбу, будто бы что-то понял, — вы простите меня, донна Клариса, я всё-таки вырос в обители, поэтому многие мирские привычки и традиции я не всегда верно могу интерпретировать. С вашей стороны это ведь были так называемые "заигрывания" и "кокетство"?

Клара поперхнулась вином:

— Кокетство?

Вот это он пошутил.

Клара же просто-напросто наглая и безумная.

— Ничего, ничего... — моя спутница кашляла долго, но когда заговорила голос её настолько был наполнен мёдом, что это само по себе звучало смешно, — было бы у вас больше опыта общения с противоположным полом, вы бы такую глупость не сказали, но увы... вы же у нас облат...

— Да, вы правы, но я также открыт для нового знания, поэтому, донна Клариса, если вы обладаете большим опытом в общении с противоположным полом, я бы был вам благодарен, если бы вы меня просветили.

Смысл сказанного дошёл до Клары почти мгновенно, и она также мгновенно покраснела до кончиков своих прекрасных ушек.

А я... я как это не стыдно признавать... я, хоть идальго в подобной ситуации и должен был вести себя иначе, вести себя достойно... я рассмеялся в полный голос...

 

Отсмеявшись, я обнаружил, что Клара с укоризной смотрит на меня.

— Дон Раймундо, вы же назывались моим патроном...

— Я им и являюсь, но, считаю, что не имею права вмешиваться в споры между главой майората и её советником.

— Это с каких это пор этот ушастый наглец — мой советник?

— Буквально с недавних. Мы тут выпивали...

— Меня, меня вы спросили: нужен ли мне такой советник?

— А что? Не нужен? Вы же, как и я, понятия не имеете, что нам дальше делать с майоратом, с бумагами и всем прочим.

— Я вам, дон Раймундо, скажу больше: я, если вы это ещё не заметили, вообще не горю желанием быть во главе майората. Я страну пытаюсь спасти, а поставить меня во главе майората — это ваша идея.

— Но вы же не отказались, когда я при свидетелях назвал вас главой.

— При свидетелях, дон Раймундо. При свидетелях. Тогда вы могли назваться даже моим мужем, и я бы всё равно смолчала — ситуация и так была донельзя дурная, нам не хватало ещё и отношения выяснять на глазах у тех, кто явился нас обвинить в мятеже.

Смотрит теперь на меня не с укоризной, с обидой.

А я в тупике.

И сказать-то ничего не могу.

Согласия-то Клариса и правда не давала на то, что будет главой майората. Даже наоборот, сказала, что я должен это ей предложить, предложить как-то правильно. А я не предложил, получается...

Не предложил, да.

Но как можно отказываться, когда тебе в руки отдают такое.

Это же майорат.

Это же дворянство.

Это же новый род, основателем которого ты станешь.

Безумная...

 

— Если будет позволено, у меня есть решение, которое, возможно, будет вам интересно.

— Говорите, вы ж теперь мой советник. — Клара не скрывала раздражение.

Что печально, это было настоящее, не наигранное раздражение.

— Вы, если майорат вас так тяготит, вполне можете отдать его Церкви. — озвучил своё предложение Игнасио.

Церкви?..

А как же...

Как же новая семья?

Как же...

Нет, нет, подожди, подожди... получается я собирался спасать страну в обмен на майорат?.. я ставил условием спасения то, что Клара станет главой...

Я что торговался?

И теперь боюсь, что оговоренная плата ускользает от меня?

Так получается?

Истинный, на сколько же я был слеп, что не увидел в себе эту... эту гниль?..

В реальность я вернулся, когда договорённость была достигнута и Игнасио уже обрисовывал свой план:

— Церковь юридически не может владеть майоратом. Майорат — это всё же светская вещь, но Церковь может владеть майоратом через "благочестивые фонды", "капеллании", и, что в нашем случае больше подойдёт, через "мёртвую руку". Оформим вам, донна Клариса, документы о чистоте крови — у нас в обители их делают так, что выглядят правдоподобнее настоящих. Потом вы, донна Клариса, оформите дарение нашему аббатству. Вам, дон Раймундо, мы выправляем Привилегию личного прощения. И все довольны. Кроме Короны. Уверен у нашего монарха от такого приключится икота, но то его проблемы: против Церкви он пойти не решится, даже ради такого лакомого куска как Саламанка.

— Меня это устроит, а вас, дон Раймундо?

— В прощении не нуждаюсь. — ответил я. — Я здесь ради того, чтобы освободить эти земли от тёмных и, быть может, найти свою buena muerte. А сейчас — прошу простить меня, дела.

Мне хотелось бежать от стыда, что ел меня изнутри, но я всё же был идальго. Идальго не бегут.

Я повернулся и пошёл прочь.

 

Нужно уметь признавать и принимать свои поражения.

Идальго, бездумно продолжающий бросаться оскорблениями, махать шпагой после того, как бой окончен — смешон и жалок.

Своими словами, своими действиями он унижает прежде всего себя, сам же втаптывает в грязь свою честь, показывая всем, что цена его чести — одно поражение. Одно поражение, и он уже готов забыть о хороших манерах, готов стать на одну ступень с бродячим псом, что лает на прохожих.

Если идальго проиграл — он должен это принять.

Если у идальго нет достойных слов — идальго молчит.

Я — Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

Я — мёртв.

Моя семья опозорена.

От чести моего великого предка осталась лишь его шпага и моя память.

У меня ничего не осталось, кроме моей чести, чести идальго, этой шпаги и миссии, что устами безумной полукровки, даровал мне Истинный.

В слепой гордыне своей я возжелал большего: встать у основания новой, чистой ветви семьи. Решил, что майората будет достаточно, чтобы купить ту, что искала меня два года, что рыла мне могилу и даровала мне одеяние.

Чем майорат лучше тех монет, которыми были куплены благосклонность моих родителей и моё молчание?

Тогда я позволил продать Кларису де Альба-Викто, теперь же — попытался купить Кларису Моретти.

Истинный, я не могу искупить грех за первое, но теперь у меня есть силы, чтобы не позволить свершиться второму.

Я очищу Саламанку, и тогда... тогда быть может мне будет дарована славная смерть в бою...

 

Я шёл прочь до самого заката.

После наступления заката — ехал на Крахе.

Этой ночью мы сожгли три города.

В них сидели свои Мушинные Повелители, наводнявшие окрестности насекомыми.

Утром пришлось возвращаться к берегу: псы сообщили, что какие-то люди высадились на острове и уже тащили, всё что было ценного в прибрежном селении, себе на корабль.

Мародёры были так заняты своим мерзким делом, что даже при свете дня не сразу заметили меня.

Пришлось их окликнуть.

Два раза.

Моё замечание, что за мародёрство полагается виселица, вызвало всеобщий смех, как и предложение вернуть всё взятое и убираться отсюда по добру по здорову.

Двенадцать стволов смотрели мне в грудь.

Пистоли, мушкеты, ещё какие-то невиданные мной раньше виды порохового оружия.

Это отвратительное веяние времени, в котором ни капли изящества, и что важнее — ни капли чести.

— Стреляйте. — негромко скомандовал я.

Никто не выстрелил.

И это было правильно: им всем ещё нужно было отвернуть стволы от меня и направить на своих товарищей.

— Нет! — заорал один, пытаясь опустить ствол.

Локти хрустнули. Пальцы не разжимались.

Второй выл, скручиваясь, вырывая пистоль из собственной хватки. Ствол полз вбок. В лицо товарищу.

Третий упал на колени — его руки уже навели ружьё на брата по оружию. Он не мог говорить. Челюсть свело судорогой.

— Чудовище... — простонал кто-то.

Медленно, неотвратимо люди наводили оружие на тех, с кем пришли грабить и мародёрствовать. Наводили на своих. Пальцы сами ложились на курки.

Я поднял указательный палец.

И опустил.

Грохнули все стволы разом. Один залп. Пули разорвали тела в упор.

Кровь.

Едкий, пороховой дым.

Они упали в пыль.

Все.

Кроме одного.

Похоже, не так и надёжно это пороховое оружие.

Один выживший. Так даже лучше.

Я шагнул к нему. Улыбнулся. Клыки блеснули.

— Ты пойдёшь туда, откуда пришёл. И расскажешь каждому. В тавернах. У очагов. Расскажешь, что дон Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre не потерпит на этой земле грешников. Иные же — пусть приходят. Иных ждут земли, что соскучились по рукам человека.

Повернулся.

Пошёл прочь.

У меня были дела.

Много дел.

 

Орк.

Большой.

Зелёный.

Покрытый отвратительными татуировками.

Я почуял его издалека: запах крови и грязи.

Он встал на моём пути, когда солнце было в зените.

Моя шпага оказалась сломана почти сразу.

Я остался безоружен: тварь не была достойна того, чтобы я марал о неё шпагу предка.

С орком мы бились до заката.

Потом его разорвал Крах: это творение Тёмных не спасла даже его сверхъестественная регенерация.

Есть остатки поверженного врага конь не стал.

 

Ночью пришло существо.

Оно внешне даже было похоже на человека, но я слышал змей, что копошились внутри. Они говорили множеством голосов.

Среди голосов были и те, что я уже слышал.

Те, что я просил замолчать.

— Радуйся, я — Oneiros — избранный сильнейшего из Тёмных Богов, чьих имён не счесть, но мной любимо больше иных одно, — Ожидающий-во-Тьме. Я — Oneiros Сон из слоновой кости — явился тебе открыть твою суть: ты — эйдолон, тень, лишь тень, сбежавшая из Царства Мёртвых. И сегодня ты обретёшь покой, а я — заслуженную награду.

Онейрос опустился на колени.

Расстелил чёрную ткань.

Из мешка достал кости: череп, позвонки, рёбра, фаланги.

Я знал эти кости.

Я уже видел их в фамильной усыпальнице семьи Альба-Викто.

Это были кости труса, носившего имя Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

Кости ложились на ткань.

Серое на чёрном.

Онейрос собрал их не руками, взглядом: каждый раз, когда его взгляд касались очередной кости, она поднималась в воздух и плыла к глиняному сосуду, стоящему в двух шагах.

Сосудом был старым пифос. С оббитыми краями, с рисунком, который почти стёрся.

Кости падали на дно.

Не громко — сухо.

Череп лёг последним.

Онейрос закрыл сосуд крышкой.

Не прижал — просто положил сверху. Потом развязал пояс на своей одежде. Обернул его вокруг пифоса. Завязал узел.

Онейрос выкопал яму руками. Без лопаты.

Пифос занял место в яме.

Онейрос засыпал его: горстями, медленно, давая каждому комку земли время лечь по-своему.

Когда яма сравнялась с землёй, Онейрос поднял голову.

Он не смотрел на меня. Только на луну.

Слова, они прозвучали: "О Раймундо, твои кости покрывает земля. Не поднимайся больше к свету. Не поминай больше имени своего. Под землёй ты погребён. Погребён. Погребён".

Тишина.

Онейрос поднимается.

Его работа здесь окончена.

 

Онейрос не успевает уйти — из темноты появляется женщина.

Я знаю её.

Это мать Клары.

— Радуйся, брат мой.

— Радуйся, и ты, сестра моя. Что тебя, Pandēmos, привело сюда, в мир смертных?

— Брат мой, я явилась спасти тебя: нас и так осталось слишком мало, чтобы я могла позволить умереть даже такому как ты.

— Явилась спасти, но засвидетельствовала мой триумф.

— Оглянись, брат, — тот, над кем ты провёл ритуал, всё ещё в этом мире. Оглянись — его страшный конь подобен Скифу, пожирателю плоти людской, псы его — родные братья Кербера.

Темнота размывает, скрывает тело Воя, кажется, что это не разные псы, а один пёс, с тремя головами.

— Если он — не безымянная тень-беглец. То тогда кто же он, сестра моя?

— Ты знаешь его имя. Он — один из героев, что отказался умирать, как и прочие под стенами того города. Тот, кому удалось ускользнуть и от смерти, что уготовила я ему от рук его жены. Единственный, кто осмелился ранить меня.

Змеи внутри Онейроса замерли.

— Diomedes Tydides...

— Да, брат мой... а теперь ступай...

Онейрос уходит.

 

— Ты забыл всё, что делало тебя тобой и всё равно как пёс пришёл из самого Аида, пришёл на запах моего ихора, того самого, что ты вкусил на поле боя... но это оказалась лишь моя дочь, а не я. Тебе обидно?

Она обходила меня по широкой дуге.

— Знаешь, я ведь тоже ошиблась в том, кто же ты на самом деле. Меня тоже обманула эта твоя оболочка.

Забытая перетекает из одного места в другое, оставляя на старом месте свои призрачные образы.

Эти образы каждый раз разные.

Одни — в доспехах.

Другие — в простых одеждах.

Нагие.

— После ухода Aidēs, никто не покидал его царство. Никто. И всё же, после твоих наглых слов, сказанных на берегу... я опустившись к самому его входу, и я увидела цепочку следов... и я поняла, кто ты, в чём твоя суть...

Круг замыкается.

Я в его центре.

В центре круга из ипостасей одной богини.

— Я бы простила дочери любого мужчину. Любого, но не тебя. Только не тебя.

 

— Кем бы ты меня не считала, я прежде всего остаюсь — идальго. Идальго не воюют с женщинами. Поэтому — пошла прочь, пока сама себя не поранила. — отмахнулся я. — Мне не хотелось бы выслушивать Клару, которая опять попробует во всём обвинить именно меня.