Prezident L

— Мы перевезли старика в Кобрин и спрятали, — рассказал бывший глава администрации. — Некоторое время после переезда он был очень плох... Мы серьезно его лечили, но сейчас он стал восстанавливается. Дальше ждать мы не можем. До меня дошли слухи, что братья решились на силовой вариант и их объединенный корпус уже на марше к Бресту. Времени очень мало... Нужно организовать встречу президента и сына.

— Здесь, в Бресте?

— Сами мы не перетащим старика через блокаду, — сказал спецпосланник. — Это с десяток километров пешком по лесам и катакомбам. Это нереально. Встречу надо организовать в Кобрине. Нужна войсковая операция по его эвакуации. Скажи это Коле.

Подполковник кивнул и начал набирать номер на телефоне.

В этот момент дедушка Вольский запел старческим тенором задорную песню, которую бывший глава администрации лично запрещал к исполнению и выкорчевывал из интернета. Он послушал куплет и подумал, что песня в общем-то ничего...

Операцию, разработанную брестским МВД, службой безопасности Коли и немецкими и польскими военными консультантами, начали в пять утра. Три БТРа, фургон скорой помощи и пять "натовских" бронемашин легко прорвали блокаду в районе Муховца. Там стоял батальон пехоты призывников — прыщавых и вечно голодных восемнадцатилетних мальчишек со старыми "калашами", которые разбежались при одном виде "натовской" колонны.

Коля ехал в одной из машин. Бывший глава администрации сидел рядом. Впереди — подполковник и наблюдатель от НАТО.

Спецпосланник бросал на Колю осторожные взгляды. Коля возмужал и изменился: короткая стрижка, модные очки, купленные в Бельгии, навороченный смартфон, но главное — что-то новое в выражении лица. С одной стороны отцовская сила в неподвижных, правильных, ангелических чертах. С другой — трогательная застенчивость и даже стыдливая доброта в глазах. Он не выглядел на свои тридцать семь лет, максимум на тридцать... Коля достал бутылку воды, открыл её, глотнул сам и жестом предложил попить спецпосланнику. Экс глава администрации удивился. Его отец никогда бы так не поступил. Это было исключено. Старый президент всегда подчеркивал неравное, подчиненное положение всех, кто был вокруг него.

Опытный чиновник думал, как же так получилось, что этот парень оказался сильнее своего отца и братьев и отказался от абсолютной власти? Отказался от тех фантастических соблазнов, которые даёт обладание целым государством и народом его населяющим, ради простых человеческих принципов. Спецпосланник думал, что Коля предал отца еще сильнее, чем братья, потому что они поступили ровно так, как поступал когда-то сам старый президент с людьми, которые дали ему власть, а Коля — поступил по-другому. Он предал саму любовь отца к власти. Он отбросил всё то, чему отец учил его с младенчества, каждым днем на протяжении почти полувека демонстрируя правильное поведение своим примером. Ведь уже в пять-шесть лет Коля видел и знал такое, что не знал и не видел ни один даже самый высокий чиновник в стране... Будучи всё время рядом, он должен был впитать и перенять эту отцовскую страсть, но он отказался... Он показал, что его личная совесть сильнее отцовской мечты. Теперь спецпосланник понял, что именно так взбесило старика, заставила пересмотреть давно намеченный план и тронуться умом...

Вопрос был в другом: когда Коля победит, сколько продержится эта совесть... Ведь этот молодой человек, хоть и прожил всю жизнь при власти, никогда ее по-настоящему не хлебнул... Никогда не испытывал наркотическое опьянение от нее, когда все вокруг, вся страна выстраивается перед тобой по струнке и в порыве любви бухается на колени. И чем больше ты отхлестаешь её, тем сильнее она тебя полюбит. И как быстро в этот момент тухнут и становятся неважными чувства других людей, в том числе и тех, кто еще совсем недавно был тебе близок...

Через час колонна уже въехала в Кобрин. Местное МВД сочувствовало восставшим, потому что начальниками районной милиции естественно были родственники областных брестских начальников. Руководство РУВД тут же исчезло: кто слег в больницу с гипертоническим кризом, кто уехал на "преступления" по отдаленным деревням. И хотя никаких преступлений там не было, их тут же сымитировали — сожгли чей-то сарай и постреляли каких-то коров, чтобы потом можно было отчитаться.

Старого президента укрывали в старом доме на окраине Кобрина. Коля вошел в дом, но отца там не нашел. За столом сидел лишь пьяный пресс-секретарь в засаленной майке-"алкоголичке" и еле ворочал языком.

— О! Коля, — промычал пресс-секретарь так, словно это было видение белой горячки.

— Где отец? — спросил Николай Александрович.

Пресс-секретарь неопределенно развел руками и икнул.

— Был где-то здесь, — наконец, выдавил из себя бывший телекиллер. — Наверное, он в поле... Он же агроном...

Коля с отвращением посмотрел на это быдло, затем обернулся к подполковнику.

— Обыщите все вокруг, вряд ли он далеко, — приказал он.

— Не он — они... С ним целая веселая компашка: урод и слепанда! Бррр, — его явно тянуло к рвоте. — А мы ведь по тебе соскучились, Колька. Ты ведь всегда при папке был... А где твой золотой пистолетик, Коля? Учти, возможно, придется отстреливаться...

И тут его всё-таки вырвало.

23.

В этот же момент рвало и президента Восточной Белоруссии Романа. Только рвало его не дешевым "бырлом", а бутылкой редкого коньяку, и не на пол, а в золотой унитаз, установленный в его президентской резиденции в дворце Жиличи Могилевской области. Жижа лилась из него тугим потоком и из-за не очень удачного дизайна унитаза отражалась от стенок желоба и разлеталась в разные стороны. Он встал, пошатываясь, подошел к умывальнику, посмотрел на свое изможденное лицо в зеркало и затем щедро плеснул в него ледяной воды...

Все было гнусно, и жизнь не приносила ему больше радости. Он вдруг осознал, что был гораздо счастливее, когда просто занимался бизнесом под крылом у папы, живя спокойно, счастливо, без всякой ответственности и геморроя. Он имел всё, что хотел в материальном плане. Хотел миллионы долларов — имел миллионы. Хотел десятки миллионов — один папин указ, и имел десятки... В последние годы он даже сам был не в курсе сколько зарабатывал, потому что мог позволить себе абсолютно всё. А главное, Рома мог просто ничего не делать, проводя жизнь в кутежах с друзьями-спортсменами. Никто не требовал от него судьбоносных решений, никто не заставлял его ввязываться в конфликты, военные операции, работать с документами, принимать декреты...

Было у Ромы и второе расстройство. Уже несколько дней Анна избегала встречи с ним. Нет, она звонила то из Минска, то из Гродно и грузила его какими-то данными, военными выкладками, оперативными сводками, а он просто хотел с ней секса. Она приучила его к этим сеансам, к этой терапии по повышению самооценки, когда он вдруг почувствовал рядом с собой уверенного человека и сам питался этой уверенностью. Можно сказать, что он влюбился.

В этот день к нему опять ехал губернатор Гродно — самый доверенный посланник старшего брата. У него была непростая миссия: любой ценой заставить Романа принять непосредственное участие в войсковой операции по освобождению Бреста. Георгий не собирался брать на себя всю ответственность в неизбежном кровопролитии, становясь в этом случае пугалом для всего мирового сообщества, и оставлять Рому "белым и пушистым". Они должны быть там оба. Символизировать единство белорусского народа перед врагом.

Георгий ему позвонил, но Рома был пьян и в депрессии. Средний брат сказался больным и отказался ехать. Затем его пыталась переубедить Анна, потому и держала на голодном сексуальной пайке в надежде, что он не выдержит и поедет к ней "на передовую". Но страх Ромы перед необходимостью убивать людей пока еще был сильнее. Кроме того, даже в пьяном угаре его мозг понимал, что формально кризис разразился на территории Георгия — в другом государстве, а желание подгадить брату за его мелкие пакости никуда не делось. Если брат выиграет битву за Брест, то просто вернет всё на круги своя — Рома помог братцу, чем мог. Зато если проиграет — то статус Романа в глазах народа повысится в разы... Никакого "геноцида" ему не пришьют. А уж с Колей он как-нибудь договорится. В конце концов, именно Рома предоставил отцу возможность спокойно жить в "Городце" и приказал заботиться, чтобы там было тепло, сытно и безопасно...

Миссия губернатора — была последним шансом втянуть его в войну. Собственно, из-за этого операция "Закон и порядок", как она официально называлась, всё никак не начиналась, хотя основные силы объединенного корпуса регулярных войск, МВД и боевых дружин БРСМ уже были сконцентрированы у Бреста. Все ждали окончательного решения президента Восточной Белоруссии о личном участии в ней...

Губернатор ждал больше двух часов, пока, наконец, Рома его не принял. Кабинет в могилевской резиденции представлял собой хаотическую мешанину из дорогой мебели, телевизионных панелей, спортивных тренажеров и вечно открытого бара.

— Я никуда не поеду, — сразу заявил ему президент.

Губернатор был к этому готов. Он сначала передал ему пакет официальных документов, который Рома, не глядя, бросил на стол. Дело пошло лучше, когда губернатор вручил ему подарок от брата — бутылку редчайшего виски, специально купленного на аукционе за двенадцать тысяч долларов. Слово за слово, бутылку тут же откупорили... Официантки немедленно принесли закуски: блюдо пармской ветчины, раковые шейки, черную икру. После первого бокала сладковатого, отдающего дубовыми бочками виски со льдом и ложкой икры — настроение Романа Александровича улучшился.

Пошел мужской разговор.

— Разводиться думаю. А чего, и отец мой так поступил когда-то с мамой... Потом сошелся с врачихой и родил себе любимчика... Чем я хуже? Все знают, президенту всё морально... Ему всё можно... Это там, на Западе у тебя обязательно должна быть рядом любящая жена, выводок детей... У нас страна разведенок. У нас и любовницы достаточно... Что, нет?

Губернатор неопределенно кивнул...

— Ты знай, ради Анны я готов на всё, — перегнулся президент через стол, едва не опрокинув бутылку. — В Анне всё сошлось, красота, ум, сила... Она будет мне помогать управлять страной... Она не предаст. Не подведет. Не сломается...

— Да, и Георгий Александрович, также говорит...

— Что? — поднял на него глаза Рома.

Губернатор понял, что попал в точку и подлил еще виски. Осталось совсем немного...

— Нет, я понимаю, этой женщиной нельзя не восхищаться. Анна Николаевна редкая красавица и умница, — сказал гродненский губернатор. — А какой она план разработала — старый генералы за головы хватались... Какая разумница. Тактик и стратег...

— Когда брат о ней так говорил? — ревниво поинтересовался президент.

— Да всю неделю... Не буду от вас скрывать, он надеется её переманить у вас.

— Переманить?

— Да. Почему и согласился на назначение её руководителем операции. Это замануха... Конечно... Георгий Александрович хочет, чтобы Анна Николаевна работала у него, на Западе, и мелочиться ради этого не намерен, — сказал губернатор. — Он ей и в открытую это говорил. Переходите, мол, Анна Николаевна к нам, если у брата вам некомфортно будет... Мы вам всё-всё обеспечим.

— Подонок, — рявкнул Рома. — Он же знает, что она моя. Моя!

— Георгий Александрович считает, что в таких делах — каждый сам за себя, — проговорил посол. — Сердцу, ведь не прикажешь...

Роман несколько секунд сидел молча. Он посмотрел в окно, где колом стояли голые деревья, затем на стол, уставленный икрой, прошутто и раками и громко шмыгнул носом...

— Скажи мне честно, он к ней приставал? — наконец, спросил Роман.

Губернатор отхлебнул виски и посмотрел на измученное, порочное лицо президента.

— Он же, как похотливое животное, видит юбку, лезет к ней... Он к ней приставал? — повторил он свой вопрос.

— Профессиональная этика, субординация мне не позволяют обсуждать личную жизнь руководства, — скоромно ответил губернатор.

— Значит, личная жизнь... есть, — прошептал президент.

Губернатор глотнул виски.

— Ну... вы далеко, вы не хотите быть рядом с ней в этот сложнейший момент, — пожал плечами посланник Запада. — Какая бы сильная не была, она, всё-таки женщина... А женщина всегда слабее мужчины. Она хочет, чтобы кто-то был рядом с ней в трудную минуту...

Несколько минут Роман терзался на его глазах. Трусость боролась в нем с ревностью. Чувство самосохранения — с гордостью. Для принятия решения ему пришлось допить бутылку до конца. Когда он отправил в глотку последний "шот" шестидесятилетнего скотча, Роман пошатываясь привстал на стуле и приказал готовить его кортеж.

Губернатор Гродно выдохнул с облегчением и теперь уже с чистой совестью доел то, что оставалось: икру, ветчину и раков...

24.

По черному озимому полю носился снежный пух... Переход осени в зиму всегда в Беларуси был неприятным и трагичным.

Старый президент в тулупе шел по этому полю, оставляя следы кирзовых сапог на корке черной замерзшей земли. Его сопровождали Никита, бывший председатель КГБ и последний оставшийся личный охранник. Президент, кажется, ничуть не смущался ни зимней погодой, ни бессмысленностью такой прогулки. Он постоянно рассуждал о государственных делах, словно его как всегда окружали десятки корреспондентов и начальников. Старый президент не мог без назидательных бесед с народом, и с тех пор, как ему перекрыли все возможности такого общения в реальности, он стал проводить многочасовые пресс-конференции в своём воображении.

— Вот это хозяйство мы поддержим... Что? Для этого нужны деньги? Это не проблема. Я президент, я могу напечатать. Вы только подумайте, мы эти деньги напечатаем... Даже не на бумагу, — чего бумагу тратить? Прямо на счет нацбанк переведет, безналичными... Ведь что это такое в наше время напечатать деньги? Цифры в одном компьютере заменить и всё. Ноль пририсовать. Что это нам стоит? Ничего... Но мы их куда вложим, вы вот это подумайте. В землю! В кормилицу. И она нам, вместо этих нулей и цифр бестелесных, которые, как хочу, так и тасую — она нам даст пшеничку реальную, овес, рапс, свеклу и морковь...

Он говорил убежденно, как всегда с людьми, глаза его горели, словно он хотел прожечь своим взглядом невидимых скептиков. Его фразы вместе со снежной пудрой долетали до остальных его спутников.

— Вот западники кричат, мол, эмиссия делает всех беднее. А к чему оно это богатство нужно? Что ты, есть его будешь? Эти деньги по мешкам, по матрасам гнить будут? — вопрошал непонятно кого президент. — Кушать ты будешь картошку, которая вот тут вырастет. На поле, на землице... А главное, что мы без чужой помощи свое производство кредитуем, поддерживаем, у крестьянина продукцию купить можем, заводы переоснастить... А простому человеку это богатство в чулке на что? В могилу его всё равно не заберешь. Ну набили бабульки эти чулки миллионами, а внуки-забулдыги по пропивали всё... И что? Кому от этого лучше? Вы вспомните как в Советском Союзе было... Жил советский человек одним днем — и счастливо жил! А водились денежки, так сознательные люди их обратно государству одалживали. Брали займы беспроцентные там, облигации выигрышные. Не надо человеку много денег на руках! Без этого были счастливы. Потому что страна вперед шла. Спутники запускали! Какую авиацию имели! Сами недоедали, а полмира кормили...