Волшебные сказки

Только после того, как мне самому исполнилось двадцать один год, и после того как я был посвящен в рыцари не по праву рождения, а по праву победителя в битве при Монт Флезире, в которой я собственноручно сразил трех сарацин, я решил попытать счастья и добыть себе возлюбленную и славу в замке Спящей Красавицы, королевство которой, как известно расположено по соседству с нашим.

Однажды, летним днем после праздника Пятидесятницы как и подобает настоящему рыцарю, я отправился в путь. Дорога вначале нормальная и прямоезжая, по мере приближения к цели моего пути, стала сначала не проезжей, а затем и не проходимой из-за густейших зарослей колючего шиповника. Чтобы продвигаться вперед, мне пришлось рубить моим мечом эти заросли. Я смог прорубить только треть пути, но мой меч так затупился, и рубить стало невозможно. Я не мог в это поверить — мой золингенский клинок, с легкостью пронзавший сарацинские кольчуги из превосходной дамасской стали, затупился! Мне пришлось возвращаться домой, нет, это не отступление! В нашем роду никто и никогда не отступает перед трудностями. Это было не бегство, а тактическое отступление и разумная предосторожность — я возвращался за новым оружием.

Я вернулся домой к вечеру, стараясь не попадаться на глаза родителям, дабы не вступать в неприятные для нас всех объяснения. Никем незамеченный, я зашел в арсенальную башню и молча протянул свой меч нашему придворному оружейнику. Увидев мое тупое оружие, он пришел в ужас, но пообещал к утру его вновь заточить.

Утром, получив из рук мастера великолепно заточенное оружие, я дополнительно навьючил на своего коня четыре секиры, решив, что ими будет гораздо удобнее рубить заросли, чем мечом, который лучше поберечь для других целей. Выехав засветло, к полудню следующего дня я добрался до зарослей. К моему величайшему удивлению, просека, прорубленная мною четыре дня тому, уже почти полностью заросла. И мне пришлось начинать все заново, но с острыми секирами дело пошло несколько лучше. Только к вечеру следующего дня, моя секира, (четвертая и последняя!) звякнула о камень стены замка. По ветвям шиповника и плюща, густо облепившим стены, я взобрался на галерею и проник в замок Спящей Красавицы. К моей радости, внутри замка и замкового двора зарослей не было. Вид у замка, конечно, был заброшенный, а коридор левого крыла, в который я вошел из галереи был покрыт толстым слоем пыли, скопившейся за эти годы. Первоначально я хотел дождаться утра, но мое нетерпение было столь велико, что я не смог усидеть на месте.

Идя по галерее замка, я понял — заклятие подействовало не мгновенно, а только в полночь! Ибо кроме стражи, спящей на постах (что греха таить, это бывает в любом замке в любое время!) все остальные мирно почивали в своих постелях. В чем я мог убедиться, заглянув в несколько комнат, заодно поняв, что попал в крыло, в котором живут слуги. Размышляя о том, где мне найти спальню принцессы, я медленно шел по галерее в сгущающихся сумерках, когда я заметил тонкий лучик света, пробивающийся сквозь щель в незакрытой двери одной из комнат. Я подошел к этой двери и распахнул ее. Моим глазам предстало волшебное зрелище, освещаемое пламенем спящей свечи, и от вида которого я застыл не в силах отвести взор и пошевелиться.

Просторная комната, служившая хозяйке одновременно и спальней и мастерской — ткацкой и швейной. В центре комнаты, за шитем сидела сама хозяйка, судя по вензелю вышитому на ее платье, фрейлина принцессы. Сказать что она красавица — это не сказать ничего. Великолепная фигура, густые и длинные шелковистые волосы, заплетенные в длинную косу, змеей вьющуюся по полу, нежное прекрасное лицо, высокий лоб, а глаза! Глаза, ее хоть и были закрыты, но казалось, что они смотрят на меня сквозь веки, опушенные густыми ресницами, проникая взором в самую глубину моей души. В общем, нужно быть поэтом, чтобы точно описать ее красоту. Я долго любовался ею, не в силах отвести взор. Как бы очнувшись, я подошел к ней и запечатлел поцелуй на ее челе.

Как только мои губы коснулись ее, пламя свечи дрогнуло и проснулось. А спустя пару секунд проснулась и она! Проснулась и спросила:

— Что? Уже пора? Вас послала принцесса? Она требует платье?

— Нет, успокойтесь, сударыня. Принцесса ничего не требует.

— Да-а-а? — она удивилась, — Мне приказано сшить это платье к сегодняшнему балу, который состоится вечером.

— Я думаю, принцесса еще спит, — ответил я, прислушиваясь к тишине. Похоже, что мой поцелуй разбудил только мою собеседницу. Что вполне естественно, ведь принцессу я не только не поцеловал, но даже и не нашел. Я растерялся — я полюбил ее с первого взгляда, и мне уже и не хотелось искать принцессу. Действительно, зачем мне искать синицу в небе, когда журавль уже в руках?

— Так значит, проклятие исполнилось?

— Да, исполнилось. Но это уже не важно... Как вас зовут, прекрасная незнакомка? — спросил я.

— Я — Алиенор, дочь шевалье д`Орсиньяка, маркграфа Вальденштауфенского, младшая фрейлина Ее Высочества принцессы, — с гордостью ответила моя собеседница, приседая в книксене. А затем спросила меня:

— А кто вы, шевалье?

Я подумал минуту и решился. Опустившись на правое колено, я обратился к ней:

— О прекрасная Алиенор, я принц Генрих, сын короля ..., прошу вас, будьте моей женой, ибо я полюбил вас с того самого мига, как только увидел вас. Если вы согласитесь, то мы будем счастливейшими из смертных.

— Что?... я... меня... вы... принцесса.. — запинаясь, пролепетала в ответ Алиенор.

— Но причем тут принцесса? — недоумевал я.

— Вы разве не разбудите ее поцелуем? — робко спросила Алиенор.

— А зачем ее будить? Чтобы она заставила вас шить себе платье? Нет уж, пусть продолжает спать! Ведь я полюбил вас, а не ее. Пусть спит, и может быть, другой принц разбудит ее когда-нибудь.

— Ах, я согласна, — ответила моя Алиенор, и мы поцеловались...

Сборы наши были не долгими. По известному мне пути мы выбрались из замка, по счастью прорубленная мною просека еще не успела зарасти, и к вечеру следующего дня мы торжественно въехали в ворота моего замка. Я представил родителям мою невесту. Выслушав мой рассказ, родители одобрили мой выбор.

— Да, маркграф Вальденштауфенский был прекрасный воин, я много слышал о нем. И я очень рад что, мой сын женится на его дочери, — сказал мой отец. — Но как случилось, что вам пришлось шить? Разве у вас нет прислуги для этого?

— Видите ли, Ваше Величество, после смерти моего отца, некому стало защищать наши земли, и соседи все растащили, так что мне даже не осталось где жить. Мать принцессы, памятуя о заслугах отца, сжалилась и взяла меня фрейлиной к принцессе. Сперва мне пришлось прислуживать старшим фрейлинам, топить печи и камины. Я вечно была в золе и пепле, поэтому меня прозвали Синдерелльон, то есть Золушкой. Позже, заметив, что я так же хорошо управляюсь с иголкой и ниткой, как Вы и Генрих с мечом и копьем, мне поручили шить платья принцессе....

В пятницу, мы c Алиенор обвенчались, мои родители не поскупились, и закатили пир если и не на весь мир, то на десяток соседних королевств, точно.

На этом рукопись заканчивается, переходя в подпись

HENRICUS, REX SUPER, заканчивающуюся витиеватой завитушкой.

Ниже, изящным женским почерком было приписано пару слов:

Все так и было.

Alienor, Regina Magnum

3.

Старая корчма, стоящая у развилки дорог, уже пять поколений принадлежит нашей семье. Народ, который бывает у нас, очень разный, но такого странного постояльца, как этот рыцарь, я не видел ни до, ни после, а ведь я с детства в корчме кручусь и народа за эти годы я повидал тьму. Началось это две недели тому назад. Он приехал под вечер — запыленный в долгой дороге конь, слегка тронутые ржавчиной кольчуга, в общем, рыцарь как рыцарь, странствующий как многие. Щедро заплатив за ночлег и ужин, спросил то, что давно в наших краях никого не интересует. Он хотел знать дорогу в замок Спящей Красавицы. Я подсказал ему — это от развилки прямо, никуда не сворачивая, когда-то за день запросто доехать можно было. В этот замок уже давно никто не ездит, потому, что дорога полностью заросла.

Утром он уехал. Я запомнил его, только потому, что он щедро заплатил и потому, что интересовался этим забытым замком. Когда все это случилось, а мой отец тогда был еще мальчишкой, то все сначала не могли в это колдовство поверить. Потом любопытные пытались туда проникнуть. Отец говорил, что даже и рыцари приезжали. А затем, после одного июльского ливня, шиповник с плющом так быстро все заплели, что проникнуть в замок стало почти невозможно. И все как-то забыли дорогу в этот замок и о том, что он все еще существует. А действительно, что там делать? Мы с мальчишками как-то залезли туда, проползя на пузе по руслу ручья и ободрав спину о колючки в надежде поживиться чем-то полезным, но все действительно полезное растащили еще до моего рождения. Михель, младший брат моей Гретхен потом хвастался, что нашел принцессу и поцеловал ее. Но я думаю, что он все врет. Михель хвастался что принцесса — пышная брюнетка, а мой отец говорил, что принцесса — блондинка, высокая и худющая как тростинка, и что у королей именно такие девушки в моде. Я склонен верить отцу. В детстве он видел и принцессу, и всю ее свиту, когда ее семейство останавливалось в нашей корчме, по пути на пасхальное богомолье в монастырь святого Эриберта.

Я отвлекся, а запомнил этого рыцаря, пожалуй, еще потому, что когда он уезжал, его глаза светились надеждой.

А через неделю он вернулся, и смотреть на него было страшно. Кольчуга продрана, руки — в жутких царапинах, как будто его тигр или барс рвал. А в глазах — жутчайшая тоска. Уж я то знаю, всякого навидался.

Он заказал роскошный ужин, но почти ничего не ел, только налегал на наше замечательное вино. А когда я принес ему второй кувшин, он схватил меня за рукав и приказал взять еще стакан и выпить с ним за компанию. Я так и сделал. Отчего ж не выпить чуток, тем более что народа в корчме было мало. Я налил ему полный стакан, а себе только плеснул, чтобы дно стакана покрыть. Выпив, рыцарь сказал только:

-Столько трудов, столько лет в дороге, пока я нашел этот замок! Сколько раз меня дурачили. И вот наконец-то... А она вовсе не красавица... Нет, может кто и считает иначе, но как по мне — не красавица, и кто-то ее действительно полюбит...

Я не понял сразу о ком речь, а когда сообразил, то обрадовался. Значит не только мы деревенские, не любим худышек...

А он тем временем налил себе еще, выпил и продолжил:

— Нет, конечно же, я мог бы ее поцеловать, и сделаться королем. Но это же подлость... Всю жизнь потом маяться с нелюбимой женой... Конечно же никто не усмотрел бы корысти. Но моя честь рыцаря, и Господь всевидящий... Нет, я не смог взять грех на душу!

— Да вы совершенно правы, ваша милость. Жить с не любимой — это ужас, — поддакнул я.

— Понимаешь, я едва прорубил себе дорогу сквозь эти жуткие заросли! Потом я просидел в ее спальне три дня. А все зря! Она милая девушка, но я так и не смог ее полюбить. Я не смог ее поцеловать просто так. Мне жалко ее — она все еще спит, а я тут вот...

— Ваша милость, не горюйте. Не смогли полюбить и не надо! Как по мне, то лучше с колдовством не связываться. Посмотрите, вот сколько красивых девушек кругом! И принцесса для вас непременно еще сыщется...

— Нет, я теперь на принцесс смотреть не могу. Лучше удавиться...

— Чур, вас, чур! Вы что это вздумали — самоубийство это ж самый смертный грех.... Впрочем, коли вам жизнь не мила, то присоединяйтесь к крестоносцам, отправляющимся в Святую Землю, отвоевывать гроб Господень. Они проезжали тут третьего дня...

— Что? Куда проезжали? — рыцарь оживился, услышав о крестоносцах.

— Да в Палестину, это от той же развилки направо, на юг...

— О! Я так и сделаю!

Рыцарь даже не допил стакан, хватив им о стол так, что остатки вина и осколки разлетелись по всей корчме, поднялся из-за стола и пошел спать.

А утром мы его уже и не увидели — уехал еще до рассвета, бедняга...

ГОТФРИД

— Годфрид, почему бы тебе ни приять участие в турнире? Ты легко мог бы победить...

— Сир, именно потому, что победить можно легко, я в нем участвовать не буду. Не хватало еще чтобы меня обвинили в избиении детей.

— А как же честь рыцаря и любовь прекрасной дамы? А, Годфрид, неужели ты к этому равнодушен?

— Сир, вы же знаете — моя честь в моей верности короне, и это непоколебимо. Это знают все, кто был со мной на полях сражений, принесших мир нашему отечеству и корону вашему величеству. А что касается любви прекрасной дамы, так я давно женат на самой прекрасной женщине во вселенной, а мой сын еще слишком мал. А когда он вырастет, он сам сможет завоевать возлюбленную.

— Да, красота вашей жены, леди Хильды всем известна и давно воспета трубадурами, — согласился король, — Желаю ей все также цвести еще столетие. Кстати, а почему мы лишены удовольствия видеть ее здесь? Она украсила бы своим присутствием наш двор...

— Сир, я приношу свои извинения, но... Мы ожидаем прибавление в семействе, и путешествие на этот славный турнир вредно для нее.

— Поздравляю, мой верный Годфрид! Желаю ей здравия и да хранит ее святая Урсула... — однако монарх не успел закончить фразу.

— А, Годфрид, старый лентяй, я тебя вызываю! — взревел рыком раненого медведя сэр Роджер, сидевший по левую руку от короля. Он отбросил в сторону пустой кубок, из которого было уже выпито не менее бочонка его любимого мозельского, и безуспешно пытался стащить с руки кольчужную перчатку, спьяну забывая расстегнуть держащую ее пряжку.

— Родж, уймись, ты слишком много выпил и в седле не удержишься. К тому же я никогда не буду драться со своим старым другом, даже на турнире.

Однако Роджер продолжал безуспешно стаскивать перчатку, и возможно раньше или позже преуспел бы в этом занятии, если бы Проведении не соизволило вмешаться.

Рыцарь на ристалище только что под восторженный рев толпы повергший наземь очередного соперника, не поднимая забрала, подъехал к королевской ложе, на ходу стащил перчатку с левой руки и швырнул ее в лицо Годфрида с криком:

— Я вызываю тебя, негодяй!

Инстинкт воина, спасавший неоднократно, выручил и на это раз — Годфрид легко поймал брошенную тяжелую перчатку, не позволив ей попасть в лицо, которым он очень даже дорожил.

— Достопочтенный сер, не старайтесь меня оскорбить, я не приму вызов ни от кого, а от вас тем более. Даже по приказу нашего обожаемого монарха. А что касается лично вас, то я вас не знаю, и не могу понять причину вашей ненависти. Я не хочу вашей смерти. Или вы родственник кого-то из мятежников, убитых мною минувшим летом и стремитесь к мести?

— Да, негодяй! Я Джон Монфор, сын убитого тобой Генри Монфора...

— А, предводителя мятежников... Вот сир, полюбуйтесь, к чему приводит милосердие. За преступления против родины и короны, по примеру соседей, ваш род следовало лишить всех поместий, а вас самих продать, как сервов. Но наш любимый монарх, милосерден и даровал всем вам, мятежникам, амнистию! Мальчик, ты хороший воин, и можешь вырасти в самого лучшего бойца короны... Распря закончена, нам всем следует забыть о ней и простить, как простила моя обожаемая супруга смерть отца и брата, павших от рук мятежников. Минувшим летом, после битвы у Тракенского Леса, я отпустил с миром твоего старшего брата, даже не взяв за него выкуп. Нам следует быть едиными перед лицом нарастающей угрозы с юга...