Великое княжество Литовское

Собственно, и само западное православное духовенство порядком растеряла авторитет у прихожан своим стяжательством. Для 16 века характерны позорные имущественные процессы в среде духовенства, на которых, в конечном итоге, наживались королевские и великокняжеские чиновники.

В 1534 году полоцкий воевода судил монахов Предтеченского монастыря с их архимандритом; монахи жаловались, что архимандрит берет себе следующую им половину доходов. Архимандрит оправдывался тем, что когда полоцкий воевода или его урядники приезжают в монастырь, то архимандрит и чернецы вместе их угощают и дарят, а теперь чернецы не помогли ему в приеме пана воеводы.

В 1540 году рассматривалась жалоба монахов Уневского монастыря на львовского епископа Макария, поданная королю и митрополиту. Дело рассматривалось девятью шляхтичами, четырьмя мещанами и возным. Макарий оправдался, но потом признался, что дело это стоило ему 20 волов, которых он должен был подарить пану Краковскому. Монахи, в свою очередь, были вынуждены сознаться, что жаловались на хищность епископа только для того, чтоб высвободиться из-под его управления вопреки королевской грамоте, по которой монастырь их был отдан в управление Макарию.

Через 15 лет, в 1555 году, в криминальных хрониках средневековья возникает все тот же Уневский монастырь; его архимандрит жаловался митрополиту Макарию на львовского епископа Арсения, что тот, приезжая в монастырь, грабит его, архимандрита.

В дела церкви активно вмешивалась светская власть, что отнюдь не шло на пользу никому. Воинственная княгиня Слуцкая, участвовавшая в походе Стефана Батория на Московию, проявила свою власть и там, где совершенно не следовало. "В 1554 году митрополит Макарий жаловался королю, — рассказывает С.М. Соловьев, — что княгиня Слуцкая приказывает наместникам своим вступаться в дела духовные, судить священников, сажать их в заключение, разводить мужей с женами; когда митрополит за двукратную неявку к суду запретил отправлять службу слуцкому архимандриту Никандру, то последний митрополичьей грамоты не захотел и читать, служку, присланного с нею, прибил, а сам прибегнул к покровительству княгини Слуцкой, которая за него заступилась. Король запретил княгине подобные поступки".

Шляхетская греховная гордыня не исчезала с принятием духовного сана: в 1548 году полоцкий архиепископ Симеон подал жалобу королю на митрополита Макария, что тот поставил его опять ниже владыки владимирского.

Печальной была участь даже такой православной святыни как Киево-Печерский монастырь. "В 1522 году вследствие челобитной, — описывает события С.М. Соловьев, — поданной королю Сигизмунду I монахами Киево-Печерского монастыря, восстановлена была у них община, которая пала от обнищания монастыря после татарских нашествий. Но восстановленная община существовала только при одном архимандрите Игнатии, преемники которого уничтожили ее для своих выгод, отдавая доходы монастырские детям своим и родственникам. Монастырь начал приходить в упадок, и старцы в половине века снова обратились к королю Сигизмунду-Августу с просьбою о восстановлении общины". Королю пришлось регламентировать жизнь монастыря, чтобы вновь избежать его разорения. Среди рекомендаций числятся и такие: "за погребение монахи должны брать то, что им дадут, а не торговаться", "монах, желающий выйти из монастыря, келью свою не продает, берет только движимое имущество", "чернецы не могут держать у себя бельцов, мальчиков и никакой живности".

Идея объединения христианства много столетий витала над миром, и впервые материализовалась во Флорентийской унии 1439 г. Однако слишком сильными оказались обстоятельства, которые препятствовали союзу Константинополя и Рима, а скорая гибель Византии на долгое время отодвинула грандиозный мировой проект, но не похоронила навсегда. Ему было суждено возродиться на территории ВКЛ. Толерантная земля Великого княжества оказалась более благодатной почвой, чем консервативное византийское общество. Горький опыт Флорентийской унии был учтен на землях ВКЛ, новый церковный союз пытался удовлетворить интересы двух сторон как можно более полно — без широких компромиссов он просто бы не состоялся. Собственно, и потому уния осуществилась, что население ВКЛ привыкло из-за религиозной пестроты искать компромиссы, и знаковый союз был воспринят, как один из путей решения религиозной проблемы.

Интересно отношение к унии канцлера Великого княжества Литовского. Сапега неоднократно демонстрировал личную религиозную толерантность. Во время учебы в Лейпцигском университете, он сменил свое православное вероисповедание на протестантское (кальвинизм). В 1586 году Сапега переходит из кальвинизма в католичество; на этот раз его религиозные воззрения не имели значения — католику было проще сделать политическую карьеру. Как мы видели, чрезвычайно пестрая религиозная составляющая защищалась Статутом, и все же Сапега посчитал за лучшее соединить христиан в единой церкви. На церковном соборе он выступил с пламенной речью в защиту унии.

Лев Сапега понимал, что с подписанием унии сразу не придет мир между католиками и православными, что создание национальной церкви — это долгий и трудный процесс. Многие из сильных мира сего не поняли значение унии, еще меньше понимания было у крестьян и горожан. Лишь Сапега проявлял истинно христианское терпение и твердо придерживался им же написанного Статута.

В. Чаропка пишет по этому поводу:

"На своем примере Сапега показывал идеал, как он это понимал, межконфессиональных отношений.

В то время, когда увеличивалась в Речи Посполитой нетерпимость к иному вероисповеданию, когда православный Константин Острожский называл папу антихристом и угрожал католикам и униатам войной, когда католик Юрий Радзивилл жег Библию, напечатанную его отцом-протестантом, когда униат Кунцевич закрывал православные церкви, Сапега строит и католические, и униатские, и православные храмы, основывает при них школы, издает православную литературу. Грозно звучит предупреждение Сапеги тем, кто сеял рознь между христианами: "Каждого такого я сейчас вызываю на суд Божий страшный, и с ним на том на страшном суде Христовом судиться хочу, где ему это пусть не будет прощено". И если в Великом Княжестве сохранялся религиозный мир, то, не в последнюю очередь, потому, что на его охране стоял канцлер Лев Сапега".

Один из ревностных проводников унии — могилевский архиепископ Юзафат Кунцевич проповедовал соединение церквей не только словом, но и делом. Он закрыл православные церкви в своей епархии. Канцлер Сапега инстинктивно почувствовал, что ничем хорошим такое усердие не закончится. В письме к Кунцевичу от 12 марта 1621 года Сапега настоятельно советует архиепископу отказаться от насилия и не насаждать унию принудительными мерами.

Архиепископ не услышал мудрые слова канцлера, православных из епархии Юзафата Кунцевича все также встречали заколоченные двери церквей. В 1623 году восстали жители Витебска и убили Кунцевича, а также несколько человек из его окружения.

Лев Сапега понимал, что в произошедшем более всего виновен сам растерзанный могилевский архиепископ, но закон — есть закон, и убийцы должны быть наказаны. Канцлер сам возглавил комиссию по розыску виновных. 20 человек было приговорено к смертной казни.

Исследователи с тех пор спорят о положительных и отрицательных последствиях унии, но замалчивается глобальная суть проекта: братские церкви, искусственно разделенные, должны когда-нибудь соединиться.

Естественно, соединение католичества и православия — мероприятие настолько сложное после столетий соперничества и подчас открытой вражды — и оно не могло пройти идеально, без ошибок, побочных негативных явлений и политических осложнений. Но избежать ошибок может лишь тот, кто ничего не делает.

Канцлер литовский и Смутное время России

В 1601 — 1603 гг. Россию поразил страшный голод, жертвами которого стало около полумиллиона человек. Крестьяне объединялись в большие и малые разбойничьи ватаги и таким образом добывали себе пропитание. Россия напоминала пороховую бочку, когда в 1604 г. в Польше появился молодой человек и объявил себя чудесным образом спасшимся царевичем Дмитрием — сыном Ивана Грозного. Появился очень вовремя...

"Доцарская" жизнь Лжедмитрия I полна разноречивых сведений. Впрочем, достаточно ясно, что без поддержки сильной руки подобная авантюра была бы не по плечу юноше, еще недавно безвестному, не обладавшему авторитетом ни в каких кругах, ни в какой стране. Талантливый кукловод подготовил сцену и зрительный зал для появления этого чертика из табакерки.

Опытный следователь начинает разматывать клубок преступления с постановки вопроса: кому это выгодно? В нашем случае ослабление Московской Руси с любыми последствиями было выгодно, в первую очередь, ее извечному сопернику — Великому княжеству Литовскому. А здесь у руля находился наш старый знакомый, безумно гениальный политик — канцлер Лев Иванович Сапега.

В октябре 1600 года Сапега вновь прибыл в Москву; его задачей было заключение мира между Речью Посполитой и Россией.

Посольство возглавил канцлер — номинально второе лицо в ВКЛ по должностному рангу, а фактически первое. Даже для миссии заключения вечного мира — это уж слишком. Другое дело, если у посольства имелись другие цели. И действительно, Лев Сапега вновь принялся зондировать фантастическую идею: объединения в одно государство Польши, Литвы и Московской Руси. Канцлер предложил царю примерно такие же условия, на которых была заключена Люблинская уния между Польшей и Литвой.

Борис Годунов, недавно избранный царем, и чувствовавший себя и без того неуверенно под гнетом короны Рюриковичей не мог решиться на подобный шаг. Но особенно разозлила московитов следующая статья проекта Сапеги:

"Тем русским, которые приедут в Польшу и Литву для науки или для службы, вольно держать веру русскую; а которые из них поселятся там, приобретут земли, таким вольно на своих землях строить церкви русские. Тем же правом пользуются поляки и литовцы в Московском государстве, держат веру римскую и ставят римские церкви на своих землях".

Восточнорусское православие в отличие от западного, литовского, не терпело никаких компромиссов в вопросах веры, а католиков в Москве считали большими врагами, чем протестантов и даже мусульман.

Московские власти долго и упорно торговались из-за Ливонии, они хотели вернуть хотя бы часть ее. Сапега, чтобы исключить эту территорию, как предмет для обсуждения, сказал, что не имеет полномочия говорить о ней. Думный дворянин Татищев на это закричал:

"Не лги, мы знаем, что у тебя есть полномочие".

Сапега ответил ему в тон — совсем не дипломатично. Он видел, что проект провалился, и быть любезным более не имело смысла:

"Ты, лжец, привык лгать, я не хочу с таким грубияном ни сидеть вместе, ни рассуждать об делах". С последними словами Сапега встал и вышел.

Переговоры всячески затягивала московская сторона, потому что параллельно шел торг со шведскими послами. Еще в начале визита, послов Речи Посполитой не допускали к царю под предлогом, что "у государя болит большой палец на ноге". Лишь в августе 1601 года посольство оставило Москву и тронулось в обратный путь. Долгие и трудные переговоры окончились подписанием двадцатилетнего перемирия. Литовский канцлер уезжал сильно озлобленным на принимавшую его сторону.

На этот раз идея не материализовалась, но Сапега не такой человек, чтобы отказываться от мечты, пусть даже самой фантастической. Он мог лишь изменить способы ее воплощения, мог изменить действующих лиц в давно задуманной пьесе.

Однажды при дворе князя Адама Вишневецкого возникает молодой человек и открывает страшную тайну: он — царевич Дмитрий, сын Ивана Грозного — чудесным образом спасшийся в Угличе. Он настолько убедительно рассказывал историю своей необыкновенной жизни, что, пожалуй, сам уверовал, что является царским сыном. Люди здравомыслящие приняли бы его рассказы за розыгрыш, однако поверили все, кому поверить было необходимо — в том числе, князь Вишневецкий.

Подтверждение, так сказать, подлинности царевича Дмитрия поразительно вовремя пришло от самого влиятельного человека ВКЛ. Рассказывает польский хронист Иосиф Будило:

"В это время приехал в Жуловцы к князю Константину Вишневецкому слуга канцлера великого княжества Литовского Льва Сапеги и сообщил, что служил в Угличе у царевича Димитрия, что у царевича были знаки на челе, а когда увидел их на Димитрии [самозванце], то признал в нем настоящего сына великого князя Московского Ивана Васильевича, Димитрия Ивановича".

"Но теперь рождается... вопрос: кем же был подставлен самозванец? — рассуждает С.М. Соловьев. — Кто уверил его в том, что он царевич Димитрий? Кому было выгодно, нужно появление самозванца? Оно было выгодно для Польши, Лжедимитрий пришел отсюда, следовательно, он мог быть подставлен польским правительством. Кого же мы должны разуметь под польским правительством? Короля Сигизмунда III? Но характер последнего дает ли нам право приписать ему подобный план для заведения смут в Московском государстве? И осторожное, робкое поведение Сигизмунда в начале деятельности самозванца дает ли основание предполагать в короле главного виновника дела? План придуман кем-нибудь из вельмож польских? Указывают на Льва Сапегу, канцлера литовского. Сапега два раза был в Москве послом: один раз — при царе Феодоре, другой — при Борисе, и в последний раз приехал из Москвы с сильным ожесточением против царя; когда самозванец объявился у князя Вишневецкого, то Петровский, беглый москвич, слуга Сапеги, первый явился к Вишневецкому, признал Отрепьева царевичем и указал приметы: бородавки на лице и одну руку короче другой. Потом Сапега является сильным поборником планов Сигизмунда против Москвы, ожесточенным врагом нового царя Михаила, восшествие которого расстраивало его планы; в царствование Михаила, до самой смерти своей, держит под рукою, наготове, самозванца, несчастного Лубу, как орудие смут для Москвы. Любопытно, что и наш летописец злобу поляков и разорение, претерпенное от них Московским государством, приписывает раздражению Льва Сапеги и товарищей его за то, что они видели в Москве много иностранного войска. Наконец, некоторые рассказывают, что после сражения при Добрыничах самозванец издал манифест, в котором, между прочим, говорил, что был в Москве при посольстве Льва Сапеги; такого манифеста, впрочем, не сохранилось, и в дошедшем до нас ни слова не упоминается об этом обстоятельстве. Как бы то ни было, если заподозрить кого-нибудь из вельмож польских в подстановке самозванца, то, конечно, подозрение, прежде всего, должно пасть на Льва Сапегу..."

Польский историк Г. Люлевич считает, что Лев Сапега еще при Стефане Батории: "принадлежал... к кругу людей, формировавших политику Речи Посполитой относительно Москвы и одновременно был доверенным исполнителем королевских планов в этой области".

Современные исследователи называют Льва Сапегу крестным отцом русской Смуты, и даже подозревают, что он содержал целый инкубатор российских лжецарей. Жак Маржерет, служивший Лжедмитрию I, передает ходившие слухи о том, кого называют в доцарской жизни Григорием Отрепьевым: