Незримые твари

Сидя на ракушке, слушаю только вполуха.

— А Софонда, — продолжает Брэнди. — Софонда говорит — выйдет, и я должна ей верить. Когда проснусь в палате, у меня будет талия в шестнадцать дюймов.

О том, что я слышала эту историю в дюжине других ванных комнат, речи нет. Еще один пузырек снят с полки, это капсулы "Билакс", — заглядываю в "Настольный медицинский справочник".

Капсулы "Билакс". Кишечное слабительное.

Быть может, стоит уронить несколько штучек в этот неутомимый ротик у моих ног?

Переключимся на то, как Манус смотрел на меня во время съемок этого рекламного марафона. Как мы были красивы. Я с лицом. Он не набит эстрогеновыми добавками.

Я думала, у нас были настоящие любовные отношения, правда думала. Я очень многое вкладывала в любовь, но все это было просто долгая-предолгая сексуальная фигня, которая могла закончиться в любой момент, потому что оно ведь и затевалось для того, чтобы кончить. Манус закрывал глаза, качал головой эдак из стороны в сторону, и сглатывал.

И — да, отвечала я Манусу, я кончила прямо перед тем, как он.

Постельные речи.

Почти всегда говоришь себе, что любишь кого-то, а на самом деле — просто его используешь.

Это любовь только с виду.

Переключимся на Брэнди на полу ванной, которая рассказывает:

— Все они, Софонда, Вивьен и Китти, были в больнице со мной, — ее руки выгибаются с пола, и она гладит ими бока блузки, вверх-вниз. — Все три были одеты в мешковатые зеленые халаты, парики под сеточкой, а к халатам были приколоты брошки "Виндзорской Герцогини", — рассказывает Брэнди. — Они порхали вокруг хирурга с лампой, и Софонда сказала мне считать от сотни в обратном порядке, ну, знаешь: ...99... ...98... ...97...

Глаза в стиле "Темносиние Грезы" закрываются. Брэнди продолжает, втягивая воздух глубокими размеренными вдохами:

— Эти врачи вынули мне оба нижних ребра из грудной клетки, — Ее рука проводит в том месте, где это было, и она продолжает. — Я два месяца не могла сесть на кровати, но талия у меня стала в шестнадцать дюймов. У меня и сейчас талия в шестнадцать дюймов.

Одна из кистей Брэнди распускается цветком и скользит по равнине до того места, где блузка заправлена в пояс юбки.

— Они вырезали мне два ребра, и больше я никогда их не видела, — говорит Брэнди. — В Библии что-то было насчет изъятия ребер.

Сотворение Евы.

Брэнди говорит:

— Не знаю, зачем я позволила делать со мной такое.

И наша Брэнди уснула.

Перенесемся в ту ночь, когда мы с Брэнди пустились в это дорожное странствие, в ночь, когда мы покинули Конгресс-Отель, и Брэнди всю дорогу вела машину так, как можно вести только в полтретьего ночи, в открытой машине с заряженным ружьем и угашенным заложником. Брэнди прячет глаза за зеркальными очками "Рэй Бэнс", чтобы сидеть за рулем в небольшом уединении. Извечная знаменитость из 1950-х годов с другой планеты, Брэнди стягивает золотистые волосы шарфом "Гермес", завязывая его под подбородком.

Я могу видеть только себя, отраженную в стеклах "Рэй-Бэнсов", маленькую и жуткую. По-прежнему взвинченную и растрепанную холодным ночным ветром, огибающим лобовое стекло. Мое лицо; если коснуться моего лица — можно побиться об заклад, что касаешься обрывков кожаной одежды и апельсиновой кожуры.

Мы в пути на восток, и я не могу сказать, от кого мы бежим. От Эви, от полиции, от мистера Бэкстера, или от сестер Рей. Или вообще ни от кого. Или от будущего. От судьбы. От возраста и старения. От подбирания осколков. Когда бежим, нам будто бы не нужно возвращаться к своим жизням. Сейчас я с Брэнди, потому что не могу представить, как смогу выбраться без нее. Потому что именно сейчас она нужна мне.

Речь не о том, будто на самом деле я люблю ее. Его. Шейна.

Слово "любовь" и вовсе уже звучит бледновато.

Шарф "Гермес" на ее голове, "Рэй-Бэнсы" на глазах, косметика на лице, — разглядываю первую королеву в раз-раз, потом — раз-раз, потом — раз-разовых отблесках встречных фар. Глядя на Брэнди, я вижу ни что иное, как образ, который увидел Манус, когда звал меня кататься на лодке.

Именно сейчас, глядя на отблески Брэнди, сидящей около меня в машине Мануса, я понимаю, что люблю в ней. Люблю ни что иное, как саму себя. Просто Брэнди Элекзендер выглядит именно так, как я выглядела до происшествия. А почему нет? Она же мой брат, она Шейн. Мы с Шейном были почти одного роста, годичная разница в возрасте. Тот же тон кожи. Те же черты. Те же волосы, только у Брэнди они в лучшей форме.

Плюс ко всему ее липосакция, ее силикон, срезка трахеи, срезка надбровных дуг, смещение кожи головы, носорожье оконтуривание для смены линии носа, максомильярные операции по изменению формы челюсти. Плюс ко всему все годы электролиза, пригоршни гормонов и антиандрогенов ежедневно, — и неудивительно становится, почему я не узнала ее.

Плюс мысль о том, что мой братец мертв уже многие годы. Обычно не ждешь встретить мертвого.

Я люблю ни что иное, как саму себя. Ту, красивую, какой я была.

Мой любовный груз, Манус Который-Заперт-В-Багажнике, Манус Который-Хотел-Меня-Убить, — как я могу помыслить, что люблю Мануса? Манус всего лишь последний мужчина, считавший меня красивой. Целовавший меня в губы. Притрагивавшийся ко мне. Манус всего лишь последний мужчина, говоривший, что меня любит.

Просто перечесть факты — сколько депрессии:

Я могу есть только детское питание.

Моя лучшая подруга трахала моего жениха.

Я подожгла дом и всю ночь угрожала ружьем невинным людям.

Мой ненавистный братец восстал из мертвых в насмешку надо мной.

Я незримая тварь, и неспособна никого любить. И еще неизвестно, что из этого всего хуже.

* * *

Переключимся на меня, смачивающую в ванне мочалку. В гроте ванной на дне моря даже полотенца и мочалки цвета морской волны или синие, с украшениями в виде зубчиков раковины на рубце. Я кладу мокрую холодную мочалку Брэнди на лоб и бужу ее, чтобы потом она смогла принять еще пилюлек.

Сдохнуть в машине, а не в этой ванной.

Тащу Брэнди, ставя ее на ноги, и запихиваю принцессу обратно в костюмный жакет.

Нам нужно немного ее прогулять, чтобы прежде никто не увидал ее в этом образе.

Цепляю туфли на высоком каблуке обратно ей на ноги. Брэнди опирается на меня. Опирается на край полки. Набирает горсть капсул "Билакса" и щурится на них.

— Помираю от поясницы, — ноет Брэнди. — И зачем я дала им приделать мне такие титьки?

Первая королева, кажется, готова глотать пригоршни чего угодно.

Мотаю головой — "нет".

Брэнди щурится на меня:

— Но мне нужно.

Показываю ей страницу в "Настольном медицинском справочнике": "Билакс", кишечное слабительное.

— А, — Брэнди поворачивает руку, стряхивая "Билакс" в сумочку: некоторые капсулы проваливаются, а некоторые липнут к ее потной ладони. — Когда тебе приделывают титьки, соски сидят косо и слишком высоко, — говорит она. — Их срезают бритвой, а потом проводят релокацию.

Так и сказала.

"Релокацию".

Программа Релокации Сосков Брэнди Элекзендер.

Мой мертвый братец, поздний Шейн, стряхивает последнюю капсулу слабительного со своей влажной руки. Брэнди изрекает:

— Сосками я ничего не чувствую.

Снимаю свои вуали с полки у ванны, накидываю их на голову слой за слоем.

Спасибо, что не делитесь.

Гуляем туда-сюда по коридорам второго этажа, пока Брэнди не заявляет, что готова к преодолению ступенек. Шаг за шагом, тихонько, спускаемся в фойе. Через фойе, сквозь двойные створки закрытых дверей гостиной, доносится глубокий голос мистера Паркера, спокойно что-то повторяющий, раз за разом.

Брэнди опирается на меня, мы пересекаем фойе на цыпочках, совершая неторопливый трехногий пробег от подножья лестницы до дверей гостиной. Со скрипом приоткрываем дверь на несколько дюймов и просовываем головы в щель.

Эллис лежит, развалясь на ковре гостиной.

Мистер Паркер сидит на груди Эллиса, пристроив по бокам его головы лапищи семнадцатого размера.

Руки Эллиса шлепают по большой заднице Паркера, цепляются за спину его двубортного пиджака. Разрез в пиджаке мистера Паркера разорван по шву от середины поясницы до воротничка.

Руки мистера Паркера; в одном кулаке он сжимает слюнявый, жеваный бумажник из кожи угря, просунутый между коронок Эллиса.

Лицо Эллиса лоснящееся, темно-красного цвета: похоже на то, как оно выглядит вымазанным в вишневый пирог на соревновании по их поеданию. Выполненный пальцем рисунок, каша из слез и крови из носу, из слюней и соплей.

Волосы у мистера Паркера падают на глаза. Другая рука сжата в кулак, схвативший пять дюймов вытянутого языка Эллиса.

Эллис дергается и булькает меж толстых ног мистера Паркера.

Побитые вазы эпохи Менг и другие останки коллекций валяются на полу, разбросанные повсюду вокруг.

Мистер Паркер говорит:

— Правильно. Давай. Хорошо. Только успокойся.

Мы с Брэнди наблюдаем.

Я хотела уничтожить Эллиса — но такого и пожелать не могла.

Обнимаю Брэнди. Брэнди, милая. Нам лучше прогулять тебя вверх по лесенке. Дать тебе еще чуток отдохнуть. Угостить тебя свежей горстью хорошеньких капсулок бензедрина.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Насчет пластических операций: все лето я провела в роли собственности мемориального госпиталя Ла Палома, разбираясь, что же способна сделать для меня пластическая хирургия.

Там были пластические хирурги, много хирургов, и были книги, которые они приносили. С картинками. Рисунки, которые я видела, были черно-белые, слава Богу, а хирурги рассказывали мне, как я могла бы выглядеть после нескольких лет мучений.

Почти любая пластическая операция начинается с кое-чего, называемого стеблем. Со средства для достижения.

Со временем становится мерзко. Даже в этих черно-белых рисунках.

После всего, что узнала, я могла бы работать врачом.

Прости, мам. Прости, Бог.

Манус когда-то говорил, что Бог — это твои предки. Ты их любишь и желаешь им счастья, но все равно предпочитаешь жить по личным правилам.

Хирурги сказали, что нельзя просто отрезать кусок кожи в одном месте и примотать его на другое. Это же не дерево прививать. Дело в кровоснабжении, вены и капилляры не смогут сцепиться, чтобы поддерживать жизнь пересаженной ткани. Кусок просто отомрет и отвалится.

Звучит пугающе, но когда я вижу, как человек заливается румянцем, моя реакция не — "о, как мило". Румянец напоминает мне только о крови, которая скрыта под любой поверхностью.

Дермабразия, как рассказал мне очередной пластический хирург, это все равно что прижимать зрелый помидор к ленточно-точильному станку. Расплачиваешься в лучшем случае кашей.

Чтобы пересадить кусочек кожи, чтобы реконструировать челюсть, нужно отсвежевать тонкую полоску кожи с шеи. Она берется у основания шеи, но не стоит резать кожу у подбородка.

Представьте себе полоску или ленточку кожи, свободно свисающую с шеи, но по-прежнему прикрепленную к основанию лица. Кожа все еще прикреплена к вам, поэтому снабжается кровью. Полоска по-прежнему жива. Берешь полоску кожи и сворачиваешь ее в трубочку или валик. Оставляешь свернутой, пока та не срастется в длинный висячий шнурок из плоти, болтающийся снизу лица. Живая ткань. Полная свежей, здоровой крови, тепло шлепающая и хлопающая тебя по шее. Вот что такое стебель.

Уже сам по себе процесс срастания может затянуться на месяцы.

* * *

Перенесемся назад, в красный "Фиат", где Брэнди прячется за очками от солнца, а в багажнике заперт Манус, и Брэнди везет нас к вершине Роки-Бьют, к руинам какого-то сторожевого форта на холме, где ночами, свободными от школьного бала, детишки из школ Паркроуза, Гранта и Мэдисона бьют пивные бутылки и наслаждаются небезопасным сексом в старых развалинах.

Ночью по пятницам эта вершина полна ребятишек, которые говорят друг другу — "Вон, смотри, видишь мой дом? Вон, синий огонек в окне, это мои предки смотрят ящик".

Развалины эти — просто несколько слоев каменных глыб, до сих пор удержавшихся одна на другой. Внутри развалин гладкая и каменистая почва, усыпанная битым стеклом и поросшая грубой садовой травой. Вокруг нас, со всех сторон кроме той, где подведена дорога, склоны Роки-Бьют представляют собой скалы, возвышающиеся над пунктирами уличных огней.

Здесь можно захлебнуться тишиной.

Нам нужно одно: место, чтобы остановиться. Пока я не решу, что дальше. Пока мы не разживемся деньгами. У нас два, максимум три дня, пока Эви вернется домой, и надо будет валить. А потом, думаю, я смогу позвонить Эви и ее пошантажировать.

Эви много мне задолжала.

Значит, имею полное право.

Брэнди загоняет "Фиат" в самый темный уголок развалин, потом гасит фары и дает по тормозам. Мы с Брэнди встаем на месте так резко, что только ремни безопасности удерживают нас от столкновения с приборной доской.

Лязг и колокольный звон металла по металлу грохочет и гудит гонгом в машине вокруг нас.

— Типа извиняюсь, — говорит Брэнди. — На полу какое-то дерьмо, что-то закатилось под педаль, когда я пыталась притормозить.

Музыка чистого серебра доносится из-под сидений. Кольца для салфеток и серебряные ложки выкатываются нам под ноги. Между туфель Брэнди лежит подсвечник. Серебряное блюдо, блестящее в свете звезд, наполовину выскользнуло из-под переда ее сиденья, и торчит кверху между длинных ног Брэнди.

Брэнди смотрит на меня. Опустив подбородок. Брэнди сдвигает "Рэй-Бэнсы" на кончик носа и выгибает подкрашенные брови.

Пожимаю плечами. Потом иду вызволять свой любовный груз.

Даже после открытия багажника Манус не шевелится. Колени прижаты к локтям, руки сложены у лица, ноги подвернуты к заднице, — Манус как зародыш в армейском прикиде. А что его окружает — я сначала не заметила. У меня сегодня ночью был большой стресс, поэтому — извините, что я не приметила это еще у дома Эви, но повсюду вокруг Мануса блестят серебряные предметы. В багажнике его "Фиата" пиратские сокровища и другие вещи.

Реликвии.

Вот свечка — длинная белая свеча.

Брэнди срывается с сиденья и тоже подходит посмотреть.

— Ни хрена себе! — говорит Брэнди, закатывая глаза. — Ни хрена себе!

Вот пепельница, то есть нет, это глиняный отпечаток ладошки, прямо возле не приходящей в сознание жопы Мануса. Такие отпечатки делают в начальной школе, вдавливая руку в жестянку с сырой глиной, для подарка ко Дню матери.

Брэнди откидывает со лба Мануса прядь волос.

— Очень-очень милый, — говорит она. — Но, кажется, с поврежденным мозгом.

Очень накладно пытаться среди ночи объяснить Брэнди в письменном виде, что Манус с повреждением мозга — уж слишком здорово.

Жаль, что это всего лишь валиум.