Удушье

Прокричала:

— Мы растим поколение рабов!

И для Иды Манчини это значило — обратно в тюрьму.

"Неисправимая" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

А неопознанная женщина, та самая, что бежала вниз по проходу во время балета, — орала:

— Мы учим наших детей беспомощности!

Сбегая по проходу и через пожарный выход, она вопила:

— Мы в такой структуре и микроконтроле, что это больше не мир — это чертов морской круиз!

Сидя в ожидании у полицейских детективов, глупый маленький проблемный засранец поинтересовался, не нужно ли еще привести сюда адвоката-защитника Фреда Гастингса.

А один из детективов тихо выдохнул неприличное слово.

И в этот же миг зазвонила пожарная сигнализация.

А детективы, даже пока звенел сигнал, все равно спрашивали:

— ИМЕЕШЬ ХОТЬ КАКОЕ-ТО ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, КАК СВЯЗАТЬСЯ С ТВОЕЙ МАТЕРЬЮ?

Перекрикивая звон, они спрашивали:

— МОЖЕШЬ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ СКАЗАТЬ НАМ, КОГО ОНА ВЫБЕРЕТ СЛЕДУЮЩЕЙ ЦЕЛЬЮ?

Перекрывая сигнал тревоги, приемная мать кричала:

— РАЗВЕ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ПОМОЧЬ НАМ ПОМОЧЬ ЕЙ?

И звон прекратился.

Девушка сунула голову в дверь и сказала:

— Без паники, ребята. Кажется, очередная учебная тревога.

Пожарная тревога сейчас уже никогда не значит пожар.

И наш тупой малолетний обсос спрашивает:

— Можно сходить в ваш туалет?

Глава 26

Полумесяц наблюдает сверху за нашими отражениями на серебристых боках жестяного бочонка с пивом.

Мы с Дэнни присели на корточки на чьем-то заднем дворе, и Дэнни сбивает улиток со слизнями легкими щелчками указательного пальца. Дэнни поднимает полный до краев бочонок, подносит свое отражение к настоящему лицу ближе и ближе, пока поддельные губы не соприкасаются с настоящими.

Дэнни отпивает почти половину пива и сообщает:

— Вот так пиво пьют в Европе, братан.

Из ловушек на слизня?

— Нет, братан, — отвечает Дэнни. Вручает мне бочонок и поясняет. — Теплым и без газа.

Целую собственное отражение и пью, а луна заглядывает мне через плечо.

На тротуаре нас ждет детская коляска с покосившимися колесами: книзу они шире, чем сверху. Днище коляски волочится по земле, а в розовое детское одеяло завернут песчаниковый булыжник, такой большой, что нам с Дэнни его не поднять. Розовая резиновая детская голова пристроена у верхнего края одеяла.

— По поводу заняться сексом в церкви, — просит Дэнни. — Скажи мне, что ты этого не сделал.

Если бы только не сделал. Я не смог.

Не смог драть, пялить, пихать, пороть, трахать. Все эвфемизмы, которых не случилось.

Мы с Дэнни — просто два обычных парня, которые в полночь вывели ребеночка на прогулку. Просто парочка милых юных ребят из этого приятного райончика больших особняков, отодвинутых вглубь своих газонов. Дома здесь с автономной, климатически контролируемой, элегантной иллюзией безопасности.

А мы с Дэнни невинны как опухоль.

Мы безобидны, как псилоцибиновая поганка.

Здесь такой приятный район — даже пиво, которое оставляют животным, все сплошь импортировано из Германии да Мексики. Перебираемся через ограду в следующий задний двор и высматриваем под кустами наш очередной груз.

Приседая, чтобы глянуть под листья, спрашиваю:

— Братан, — говорю. — Ты же не считаешь, что я добросердечный человек, правда?

А Дэнни отвечает:

— Ну уж нет, братан.

После нескольких кварталов, после всех этих задних дворов с пивом, в честности Дэнни можно быть уверенным. Спрашиваю:

— Ты не считаешь, что на самом деле я в глубине чуткое и христоподобное проявление абсолютной любви?

— Хрена с два, братан, — отвечает Дэнни. — Ты мудак.

А я говорю:

— Спасибо. Просто хотел убедиться.

А Дэнни медленно встает, разгибая только ноги, на жестянке в его руках снова отражение ночного неба, и Дэнни объявляет:

— В яблочко, братан.

Насчет меня в церкви, рассказываю ему, — я больше разочаровался в Боге, чем в себе. Он обязан был поразить меня молнией. То есть, Бог ведь бог. А я просто мудак. Я даже не снял с Пэйж Маршалл шмотки. Она еще была в стетоскопе, тот болтался между грудей, — я оттолкнул ее к алтарю. Даже халат с нее не стащил.

Приложив стетоскоп к собственной груди, она скомандовала:

— Давай быстрее, — сказала. — Хочу, чтобы все было синхронно с моим сердцем.

Нечестно, что женщинам не приходится представлять себе всякое дерьмо, чтобы не кончить.

А я — просто не смог. Эта идея про Иисуса тут же убивала у меня всякий стояк.

Дэнни вручает мне пиво, и я пью. Дэнни сплевывает дохлого слизняка и советует:

— Лучше пей через зубы, братан.

Даже в церкви, даже когда она лежала на алтаре, без одежды, эта Пэйж Маршалл, эта доктор Пэйж Маршалл — мне не хотелось, чтобы она стала просто-напросто очередной дыркой.

Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько его можно представить.

Ведь ничто не возбуждает настолько, насколько собственная фантазия.

Вдох. А теперь — выдох.

— Братан, — сообщает Дэнни. — Это уже последний номер на сегодня. Давай, берем камень, и пошли домой.

А я прошу — еще один квартал, ладно? Еще один рейд по задним дворам. Я пока что и близко не напился, чтобы забыть сегодняшний день.

Какой здесь приятный район. Перепрыгиваю через ограду в следующий задний двор и приземляюсь башней прямо в чей-то розовый куст. Где-то лает собака.

Все время, пока мы были на алтаре, пока я пытался разогреть поршень, — крест из полированного светлого дерева смотрел на нас. Не было ни человека в муках. Ни тернового венца. Ни кружащих мух и пота. Ни вони. Ни крови и страданий, — не в этой же церкви. Ни кровавого ливня. Ни нашествия саранчи.

Пэйж все время была со стетоскопом в ушах, молча слушала собственное сердце.

Ангелы на потолке замалеваны. Свет, падающий сквозь витражи, был густым и золотистым, в нем кружилась пыль. Свет падал широкой плотной колонной; теплый тяжелый столб его лился на нас.

Внимание, пожалуйста, доктор Фрейд, просим вас ответить по белому телефону добрых услуг.

Мир условностей, а не реальный мир.

Дэнни смотрит на меня, застрявшего и ободранного до крови шипами роз, в драных шмотках лежащего в кустах, и произносит:

— Ладно, я хотел сказать, — говорит. — Как раз это, сто пудов, и будет последний поход.

Аромат роз, запах недержания в Сент-Энтони.

Собака лает и царапается, пытаясь выбраться из дома через черный ход. Свет загорается на кухне, показывая, что кто-то стоит у окна. Потом включается фонарь на заднем крыльце, и скорость, с которой я выдираю жопу из любимого куста и вылетаю на улицу — просто поражает.

С противоположной стороны по тротуару приближается парочка, склонившаяся и обвившая друг друга руками. Женщина трется щекой об отворот пиджака мужчины, а тот целует ее в макушку.

Дэнни уже толкает коляску, притом с такой скоростью, что передние колеса подскакивают на трещине тротуара, а детская резиновая голова выскальзывает наружу. Стеклянные глаза широко распахнуты; розовая голова прыгает по земле мимо счастливой парочки и скатывается в канаву.

Дэнни просит меня:

— Братан, не достанешь мне?

Мои шмотки изодраны и липнут от крови, колючки торчат в роже, — рысью пробегаю мимо парочки, выдергиваю голову из листьев и мусора.

Мужчина взвизгивает и подается назад.

А женщина говорит:

— Виктор? Виктор Манчини. О Господи.

Она, наверное, спасла мне жизнь, потому что хрен ее знает — кто она такая.

В часовне, когда я сдался, когда мы застегивали одежду, я сказал Пэйж:

— Забудь про зародышевую ткань. Забудь про обиды на сильных женщин, — спрашиваю. — Знаешь, в чем настоящая причина того, что я тебя не трахнул?

Разбираясь с пуговицами на бриджах, я сказал ей:

— Кажется, по правде мне взамен охота, чтобы ты мне нравилась.

А Пэйж, держа руки за головой, снова туго скручивая волосы в черный мозг, заметила:

— Но, может быть, секс и близость — не взаимоисключающие вещи.

А я засмеялся. Повязывая галстук, сказал ей — о да. Да, они как раз такие.

Мы с Дэнни добираемся к семисотому кварталу улицы, как утверждает указатель, Бирч-Стрит. Говорю Дэнни, толкающему коляску:

— Не сюда, братан, — показываю назад и поясняю. — Мамин дом там, сзади.

Дэнни продолжает толкать, днище коляски с рычанием волочится по тротуару. Счастливая парочка — стоят, отвалив челюсти, все еще смотрят нам вслед за два квартала позади.

Трусцой бегу рядом с ним, перебрасывая резиновую кукольную голову из руки в руку.

— Братан, — зову. — Поворачивай.

Дэнни отвечает:

— Сначала глянем на восьмисотый квартал.

А там что?

— По идее там ничего, — говорит Дэнни. — Когда-то он принадлежал моему дяде Дону.

Дома заканчиваются, и восьмисотый квартал — просто участок, а дальше, в следующем квартале — снова дома. Вся земля — лишь высокая трава, растущая по краю, и старые яблони со сморщенной и перекрученной во тьме корой. Окруженный охапкой щеток из хлыстов ежевики и щетины из кучи колючек на каждой ветке, центр участка пуст.

На углу стоит плакат — крашенная в белый фанера с нарисованными сверху красными кирпичными домиками: они притиснуты друг к другу, а из окон с вазонами машут люди. Под домами черная надпись сообщает: "Скоро — городские дома Меннингтаун-Кантри". Под плакатом земля усыпана снегом из хлопьев отслоившейся белой краски. Вблизи видно, что щит покоробился, кирпичные дома потрескались и выцвели до розового.

Дэнни вываливает булыжник из коляски, и тот приземляется в высокую траву около тротуара. Вытряхивает розовое одеяло и вручает мне два угла. Мы складываем его между собой, а Дэнни рассказывает:

— Если и есть что-то противоположное образцу для подражания — так это мой дядя Дон.

Потом Дэнни закидывает сложенное одеяло в коляску и берется толкать ту домой.

А я зову его вслед:

— Братан. Тебе что — не нужен камень?

А Дэнни продолжает:

— Наши матери против вождения в нетрезвом виде, сто пудов, закатили вечеринку, когда выяснили, что старый Дон Меннинг помер.

Ветер поднимает и клонит к земле высокую траву. Здесь не живет никто, кроме растений, и сквозь темный центр квартала можно разглядеть свет фонарей на крыльце других домов. Очертания старых яблонь черными зигзагами проступают между ними.

— Так что, — спрашиваю. — Это парк?

А Дэнни отвечает:

— Не совсем, — удаляясь все дальше, сообщает. — Это мое.

Швыряю ему кукольную голову и говорю:

— Серьезно?

— С тех пор, как пару дней назад позвонили предки, — отзывается он, ловит голову и кидает ее в коляску. Мы шествуем в свете фонарей, мимо темных домов всех остальных.

Поблескивают застежки моих ботинок, руки мои засунуты в карманы, я спрашиваю:

— Братан? — говорю. — Ты же на полном серьезе не считаешь, что во мне есть хоть что-то от Иисуса Христа, правда?

Прошу:

— Пожалуйста, скажи что нет.

Мы идем.

А Дэнни, толкая пустую коляску, отвечает:

— Смотри сам, братан. Ты почти занимался сексом на столе Господа. Ты же просто выдающийся образец позорного падения.

Мы идем, пиво выветривается, и ночной воздух на удивление прохладен.

А я прошу:

— Пожалуйста, братан. Скажи мне правду.

Во мне нет ничего хорошего, доброго, заботливого, — вообще ничего из этой параши.

Я не более, чем безмозглый, тупорылый, невезучий пижон. Вот с этим я могу жить. Вот это я и есть. Просто дыро-трахающий, щеле-дрючащий, поршне-пялящий сраный беспомощный сексоман, и мне никогда, ни за что нельзя забывать об этом.

Прошу:

— Скажи мне еще раз, что я бесчувственный мудак.

Глава 27

Сегодняшний вечер должен пройти так: я прячусь в шкафу в спальне, пока девчонка принимает душ. Потом она выйдет оттуда, вся блестящая от пота: воздух дышит паром, туманится от лака для волос и духов, — она выходит, одетая в один только кружевной купальный халат. И тут выпрыгиваю я, в каких-нибудь колготках, натянутых на лицо, и в черных очках. Швыряю ее на кровать. Приставляю к горлу нож. Потом насилую.

Вот так все просто. Позорное падение продолжается.

Главное — не забывай себя спрашивать: "Как бы НЕ поступил Иисус?"

Только вот на кровати ее насиловать нельзя, говорит она, — покрывало из светло-розового шелка и пойдет пятнами. И не на полу, потому что ковер поцарапает ей кожу. Мы условились: на полу, но на полотенце. Не на хорошем гостевом полотенце, предупредила она. Сказала, мол, она оставит паршивенькое полотенце на комоде, а мне надо расстелить его заранее, чтобы не нарушать атмосферу.

Она оставит окно спальни открытым, прежде чем пойти в душ.

И вот я прячусь в этом шкафу, голый и облипший всеми ее вещами в целлофане из химчистки, на моей голове колготки, я в солнечных очках и держу самый тупой нож из всех, что смог найти, — сижу в ожидании. Полотенце расстелено на полу. В колготках так душно, что у меня по лицу течет пот. Волосы, прилипшие к голове, начинают чесаться.

Только не возле окна, сказала она мне. И не возле камина. Сказала изнасиловать ее около шкафа, но не слишком близко. Попросила постараться расстелить полотенце на проходе, где ковер не так сильно заносится.

Эту девушку по имени Гвен я встретил в отделе "Реабилитация" книжного магазина. Трудно сказать, кто кого подцепил, — но она притворялась, будто читает двенадцатишаговую книжку по сексуальной зависимости, а на мне были приносящие удачу камуфляжные штаны, и я ходил вокруг нее кругами с экземпляром той же самой книги, и вот открыл еще один способ активного знакомства.

Так делают птички. Так делают пчелки.

Мне нужен тот самый приток эндорфинов. Чтобы транквилизировал меня. Я жажду пептида фенилэтиламина. Вот такой я и есть. Зависимый. В смысле, все у себя отметили?

В забегаловке при книжном магазинчике, Гвен просила меня достать веревку, только не из нейлона, потому что от него слишком больно. А от пеньки у нее будет раздражение. Годится что-то вроде черной изоленты, только не для рта, и бумажной, а не резиновой.

— Отдирать резиновую изоленту, — сказала она. — Так же эротично, как восковая эпиляция ног.

Мы сравнили наши расписания — а четверг уже выпадал. В пятницу у меня была регулярная встреча сексоголиков. На эту неделю мне девчонок не положено. Субботу я торчу в Сент-Энтони. Почти каждый воскресный вечер она помогает проводить игру в бинго в своей церкви, поэтому мы условились на понедельник. В понедельник, в девять, — не в восемь, потому что она работает допоздна, и не в десять, потому что на следующий день мне с раннего утра на работу.

И вот, наступил понедельник. Изолента наготове. Полотенце расстелено, — а когда я прыгаю на нее с ножом, она спрашивает:

— На тебе что — мои колготки?

Заламываю ей одну руку за спину и прижимаю ледяное лезвие к глотке.