Но ещё больше, нежели в языке веера, Регина и Луи запутались в лабиринте своих страстей. И не у кого было спросить совета, и некому было поведать свою боль. Медленные воды Сены уносили на своих волнах жаркое, солнечное лето — первое лето Регины в Париже. Наступала осень, тёплая, пронизанная запахами спелых яблок и ночных костров с берега реки, напичканная еженедельными великими праздниками: Рождеством Богоматери, праздником Святого Креста, днём святого Ремигия и многими другими большими и малыми "святыми" днями. Сколько раз порывалась Регина открыться умной, всё понимающей Екатерине-Марии, которая уж точно что-нибудь бы придумала, посоветовала, но страх удерживал её, страх потерять единственную подругу, страх услышать приговор своему сумасшествию, страх потерять последнюю надежду на невозможное своё счастье. Луи и вовсе сам себе боялся признаться в том, что ему нужна одна лишь Регина. Так и маялись оба, так и жили, сгорая на медленном, отравленном огне, каждое утро собирая остатки сил, чтобы улыбаться, разговаривать, продолжать играть свои роли в этом театре абсурда под названием светская жизнь.
На все расспросы друзей, кормилицы, преданных пажей оба отмалчивались. И оба с каждым днем всё сильнее ощущали необходимость принятия какого-то решения. Луи больше не мог делать вид, что не замечает молчаливого, неодолимого зова в глазах сестры, да и для неё уже не было тайной то немыслимое обожание, то преклонение, с которым он относился к ней. И с каждым днем им всё труднее было противостоять своему чувству.
Было бы глупо думать, что проницательная герцогиня де Монпасье и мудрый Филипп ничего не заметят, что в Лувре оставят без внимания бесшабашные выходки графа и лихорадочную нервозность его сестры. Однажды Филипп не выдержал и безобразно напился вместе со своим новоявленным соперником Шарлем Майенном в любимом кабаке последнего "Белый конь". В окружении сердобольных "племянниц" хозяина незадачливые ухажёры плакались друг другу в жилетку.
— Я не понимаю эту женщину. Совершенно не понимаю! — бормотал Шарль, уткнувшись носом в роскошную грудь своей подружки Анетты.
Разумеется, он имел в виду не её, а Регину.
Филипп, лениво отмахиваясь от двух белокурых близняшек, имена которых у него постоянно вылетали из головы, пытался объяснить ситуацию:
— Я её тоже не понимаю. Но я её люблю. И ты её любишь. Потому что — не понимаем. А если бы мы её понимали, то мы бы её уже не любили, потому что не понимаем.
— Переведи, — герцог на минуту оторвался от Анетты.
— Регина — это загадка. Мы с тобой в ней просто запутались. Все остальные похожи друг на друга, они все подражают либо Марго, либо твоей сестре, либо старухе Пуатье в её лучшие годы.
— О! Я это тоже заметил.
— Я о чём и говорю. А графиня — она такая одна. Она никому не подражает. Она ни на кого не похожа. Мы не можем её предсказать, не можем её сравнить. С такими, как она, никто ещё не сталкивался в Лувре. И она сама себя не всегда понимает. Вот. А мы запутались в ней, и чем больше пытаемся её понять, тем сильнее запутываемся. Скоро ни тебя, ни меня уже не будет — мы растворимся в ней и останется только наша к ней любовь.
Шарль потрясённо замолчал, а потом выдохнул:
— Хорошо сказал! Ронсар бы повесился от зависти. Только, знаешь, по-моему дело обстоит гораздо проще. Графиня в кого-то влюблена.
— Я знаю.
— В кого?!
— Я не знаю. Не в меня.
— И не в меня.
— Может, в нас, — подали голос обделённые вниманием красавца Филиппа близняшки Мари и Лили.
Филипп по очереди трогательно поцеловал их в виски:
— Нет, мои ангельские птички. Эта женщина влюблена не в вас.
— Граф, а что ты будешь делать, если узнаешь имя человека, которого она предпочла нам?
— А что я смогу сделать? Останусь её другом и сделаю всё, что от меня зависит, чтобы она была счастлива с этим мужчиной. Чтобы он её не обидел.
Шарль от изумления открыл рот:
— Ну ты даёшь! А я вот вызвал бы его на дуэль и заколол к чертовой матери. Чтобы под ногами не путался. От соперников нужно избавляться.
— А если Регина полюбит меня? Тоже вызовешь на дуэль?
Неожиданно для себя самого Шарль крепко задумался. На лице его отразилась усиленная работа мысли, а рука сама собой скользнула в декольте Анетты. Думал он долго. Рука его успела исследовать и содержимое декольте, и перебрать завитые чёрные локоны, и нырнуть под юбку. Наконец, Шарль сказал:
— Нет. Тебе бы, пожалуй, уступил. В память о сегодняшней попойке. А если серьёзно, то я и без графини проживу. И даже очень неплохо проживу. А ты, дружище, без неё пропадёшь. Она тебе нужнее, чем всем остальным.
— Это так заметно?
Герцог кивнул головой. Это было не просто заметно — об этом знал весь Париж. Филипп умирал без Регины. Она заменила ему и воздух, и воду, и сон. Она неслышно вошла в его душу и вытеснила из неё Бога, заполнила собой его жизнь и стала Вселенной.
— А ты заметил, — после минутного молчания продолжил Филипп, — что графиня очень несчастна? Ей больно дышать, больно улыбаться. Она живёт на пределе своих сил.
— Лучше этого не замечать. Ей ты не поможешь и сам с ума сойдёшь. Она не такая беспомощная, как ты думаешь. Клермоны все такие: со всем и со всеми справляются самостоятельно.
— С Бюсси тоже что-то неладное.
— Вот уж кто меня меньше всего волнует, так это твой лучший друг. Ты меня извини, Филипп, но твой несравненный Бюсси слишком высокого о себе мнения и если кто-то, наконец, заставил его приспустить флаги и поднять щит, а не меч, то я только рад этому. И уж его-то настроение объяснить легче лёгкого: Луи выбрал орешек не по своим зубам. Какая-то Великая женщина дала ему от ворот поворот, вот он и бесится. Это не мы со своей несчастной любовью. Это его больное самолюбие. Помяни моё слово, как только крепость сдастся, все болезни графа пройдут как не бывало.
— Мне, конечно, не очень приятно выслушивать от тебя такие речи о своём друге, но, по большому счету, ты прав.
— Давай лучше выпьем ещё бутылку этого чудесного бургундского и развеселим наших пташек, а то они от этих разговоров совсем приуныли.
Товарищи по несчастью звонко сдвинули бокалы и обняли своих случайных подруг. Кабак они покинули на рассвете следующего дня и посмели показаться на глаза графини де Ренель только через два дня, когда следы бурной попойки, драки в квартале Тампль и бурной ночи с сестрицами д'Астрэ полностью исчезли.
Регина тем временем решала, что ей делать: пытаться ли забыть о своей страсти (но это было невозможно и она это знала), добиваться ли желаемого всеми способами несмотря ни на что или просто жить, плыть по течению и не сопротивляться судьбе. Но любовь её была столь велика, что со временем Регина перестала ощущать боль её невозможности, она привыкла к ней и боль эта стала уже частью её жизни, её души. И тогда она научилась заново дышать, смотреть, двигаться, смеяться, радоваться жизни. Она не смирилась — она просто остановилась в ожидании чего-то, что подскажет ей ответ, ускорит развязку.
Луи выбрал другой путь — он день за днём, минута за минутой неустанно повторял себе, что Регина — его родная сестра и никаких чувств, кроме родственных, он к ней не испытывает. И для того, чтобы окончательно убедить себя в этом, он пробовал любые средства: от бурных пиров с друзьями и азартной охоты до любовных авантюр. Больше всех пострадала в итоге ни в чем не виноватая Ортанс, которую он сначала сделал своей любовницей, из-за чего она чуть не попала в немилость к Маргарите, а потом оставил сразу же, как только она ему наскучила. Он не собирался прекращать свои встречи с Маргаритой, а в качестве отвлекающего манёвра то вновь возвращался в Ортанс, то находил себе новое увлечение, разбивая подчас юные девичьи сердца. Но что ему было до их слёз, когда его сердце рвалось на части от тоски!
Во время очередной пирушки в "Лилии и мече" кто-то упомянул имя новой любимицы Екатерины Медичи — некой Франсуазы де Шамбе, урождённой де Меридор. Красотка эта лет пять назад блистала в Летучем эскадроне и королева-мать возлагала на неё большие надежды, однако Франсуаза имела глупость влюбиться в Жана де Косме и выскочить за него замуж. А потом так же скоропостижно овдовела, потом вышла замуж за Шарля де Шамбе, а после его трагической гибели — за его брата-близнеца Карла. Видимо, по привычке. Сидеть безвылазно в провинции ей наскучило и она потащила влюблённого мужа в Париж. На её счастье, Летучий эскадрон как раз нёс невосполнимые потери — больше десятка красоток (а всего их было две сотни под началом Медичи) неосторожно допустили "вспухание живота" после любовных утех и были отправлены с глаз долой. Так что вернувшуюся опальную красавицу простили и она вновь заняла своё место в рядах "привилегированного борделя", как называли в глаза и за глаза весь Летучий эскадрон.
— Эта не та ли белокурая красавица, которая так умудрилась разжечь пламя страсти в своём собственном муже, что он умер в супружеской постели, не выдержав пылких ласк этой сирены? — хохотнул Бертран.
При словах "красавица" и "пламя страсти" у Луи всегда была одинаковая реакция:
— Я её знаю?
— Нет, — качнул головой Филипп, — когда она в первый раз появилась при дворе, ты как раз был в Польше. Хотя... не знаю, как ты её не заметил третьего дня. Она была в каком-то совершенно ослепительном наряде.
— И я её не заметил? Вы что-то путаете, друзья. Возможно, она не так красива, как вы говорите. Иначе я просто не мог её не запомнить!
— Да где тебе, — протянул изрядно пьяный Робер, — ты же мечешься между постелью Маргариты и юбками сестры. Тебе же как-то надо успевать ублажать одну и охранять другую.
Филипп со всей силы наступил другу на ногу и тот заткнулся. К счастью, Луи не обратил внимания на грубую шутку Робера.
— Так как, ты говоришь, её зовут?
— Франсуаза де Шамбе. Приехала в Париж из Анжу неделю назад. Луи, если ты собираешься сделать то, о чём я сейчас подумал, то это совершенно напрасная трата времени.
Филипп единственный из компании практически никогда не пьянел. Робер смеялся по этому поводу, что, мол, у графа свои виноградники и он с детства вместо молока матери пил молодое вино. Вот и на этот раз Филипп мгновенно уловил перемену в настроении Бюсси. Луи, видимо, почуял новую добычу, Маргарита и её наперсницы ему давно наскучили и теперь он искал новых приключений на свою голову.
— Луи, её муж, граф де Шамбе, редкостный по нашим временам ревнивец, по слухам, он помог ей овдоветь в первый раз, а затем убрал с дороги своего родного брата-близнеца. К тому же он обласкан королём и его вот-вот назначат главным ловчим. Не связывайся с его женой. Это ведь всего лишь одна из красоток Летучего эскадрона, так что ничего особенного ты для себя не найдёшь.
Бюсси откровенно расхохотался:
— Тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь? Ревнивый муж — и закрыл глаза на то, что его жена сверкает прелестями в небольшом борделе нашего королевства? Бьюсь об заклад, не успеет этот де Шамбе получить регалии главного ловчего, как уже начнёт пугать своими рогами оленей в королевском лесу.
Задремавший было Робер поднял голову:
— Пари? Тогда я ставлю свою серьгу с алмазом, что через неделю де Шамбе вызовет тебя на дуэль, а прелестная Франсуаза вернётся в провинцию.
Филипп ошибался — Луи искал не замену своим надоевшим любовницам и не новых впечатлений, а спасение от Регины:
— Ставлю в ответ кольцо, которое подарила мне на память Маргарита вчера вечером!
Это было вне понимания вечного романтика Филиппа и он не мог не высказать своё неодобрение:
— Луи, это не очень благородно. Вы оба сейчас спорите на честь женщины. Ни Маргарита, которая тебя действительно любит, чтобы там не говорили, ни даже девица из Летучего эскадрона не заслуживают такого отношения. Даже если тебе удастся соблазнить Франсуазу, в чём никто и не сомневается, собственно, всё равно не стоит предавать это такой огласке. Тем более расплачиваться по своим долгам подарками влюблённых в тебя женщин. А если сейчас в "Белом коне" кто-то спорит на твою сестру?
Бюсси буквально выбросило из-за стола:
— Ты сам сейчас переходишь все границы допустимого, ставя в один ряд с моими любовницами Регину! И это говоришь ты, мой лучший друг! — Рука его потянулась за шпагой — Клянусь, я всех предупреждал, что именем Регины не стоит бросаться! Оскорбления в её адрес не всякой кровью смываются.
— Ты собираешься вызвать меня на дуэль? — Филипп даже бровью не повёл. — Что ж, я не стану сейчас взывать к твоему благоразумию. Но если ты начал так заботиться о своей сестре, то не кажется ли тебе, что одна наша дуэль из-за неё вызовет больше сплетен, чем её платок в руке королевского миньона?
— Да ты просто боишься со мной драться! — ярость и ревность затуманили разум Бюсси.
Он знал, что из всех своих поклонников Регина особо выделяет Филиппа. Луи случайно стал свидетелем, как они целовались в полутёмной галерее Лувра. Ещё тогда Бюсси хотел вызвать друга на дуэль, да пожалел Регину. К тому же не он ли сам толкал их друг другу в объятья, прячась от своей любви?
— Нет, не боюсь, — вывести Филиппа из равновесия было нереально, — и ты не хуже меня это понимаешь. Я не знаю, какая муха тебя укусила, раз уж тебе так приспичило с кем-то сцепиться. Я не боюсь смерти. И за Регину могу убить даже тебя. Но кто бы из нас ни вышел победителем из поединка, больнее всех будет ей. Если тебе наплевать на свою сестру, то мне — нет.
Бюсси в ярости рубанул шпагой по скамье, вогнав гибкую сталь до середины доски, и вылетел из шумной таверны на улицу. Робер, переглянувшись с Филиппом, ринулся следом.
В тот же вечер Луи умудрился довести до дуэльного картеля пустяковый спор из-за узора на шторах в кабинете герцога Анжуйского и дрался потом с несчастным дворянином с такой яростью, словно причиной этой дуэли была Елена Троянская. А вернувшись победителем после этой жестокой, глупой битвы, зацепил взглядом зеленоглазую блондинку с пышными формами и, как магнитом, притянул её к себе. Как ему самому тогда казалось, она была одним из его лучших трофеев. В красоте Франсуаза вряд ли уступала Регине, но...не было в ней колдовства.
Ещё одна чужая женщина в моих объятьях засыпает, разметав золотые кудри по шёлку простыней. Её красота сияет в золоте свечей, как драгоценный камень. Да, она красива. Быть может, эти губы и эти руки самые прекрасные из тех, которые я целовал в своей жизни. У этой женщины волнующий голос и гибкое тело. Она искусна в любви, горяча и весела, и даже умна. В меру. В Тебе же всего — без меры. И напрасно я думал, что она сможет заменить Тебя. Она просто женщина, а Ты — Богиня.
И как бы ни были сладки её поцелуи и жарки ласки, они бессильны перед памятью о Тебе. Один взмах Твоих ресниц доставляет мне большее наслаждение, чем тысячи ночей с другими. Но я не смею и мечтать о Твоих губах, о Твоей коже. Твоя любовь не может мне даже сниться.
И вот уже первый поцелуй с Твоих губ срывал не я. Филипп знает вкус Твоих губ и нежность Твоих рук. И одному Господу ведомо, кто ещё узнает подобное счастье. Но только не я. Мне, как нищему у собора Нотр-Дам, падают в ладонь только медяки Твоих редких случайных прикосновений.
