Часть 2. Первый день весны

— Не смейся. Я не хочу. Может, тебе это непонятно... Над тобой когда-нибудь смеялись? Не за то, что ты сказал или сделал что-то смешное, а просто так — за длинный нос, за дурацкую прическу, за те же уши...

— Я понял, — усмехнулся Кантор, хотя такие проблемы ему всегда было трудно понять — уж что-то, а его внешность никакими недостатками не страдала. — Нет, конечно. Я всегда был симпатичным парнем и, чтобы найти какой-то недостаток, пришлось бы уж очень постараться. Правда, однажды надо мной пытались посмеяться по поводу того, что я незаконнорожденный. Я засмеялся в ответ и сказал: "Да, я ублюдок, и я себя обожаю. Мне нравится быть ублюдком. А вы можете идти на два пальца с вашими претензиями."

— И показал им эти самые два пальца, — со смехом добавила Ольга.

— Ну да.

— Я смотрю, у тебя один универсальный метод на все случаи жизни. И они пошли?

— Нет, конечно. С тех пор у меня этот шрам. Я же говорил, что метод опасный.

— Диего! Ну что ты делаешь!

— Ласкаю твою грудь. Тебе это неприятно?

— Я же завожусь!

— Ну и прекрасно. Наконец-то.

— Я сейчас начну к тебе бесстыже приставать, и будешь знать!

— Так начинай скорей.

— Ты что, серьезно? А как же твоя голова?

— А причем тут голова? Главное, не отрывать ее от подушки, а так она не мешает. Опусти руку ниже. Еще.

— Ну ничего себе! Больной называется!

— Такие мы, горячие мистралийские парни.

— А как у тебя получается... в таком состоянии?

— Я по тебе с ума схожу. В любом состоянии. У тебя что, под халатом ничего нет?

— А что там должно быть?

— Восхитительно! Тут не то, что больной, мертвый не устоит!

— Интересно, а как ты собираешься это делать, не отрывая голову от подушки? Я на тебя не полезу, у меня сил не хватит. На этаж-то еле поднялась.

Кантор тихо засмеялся.

— Это мелочи. Нужно только немного фантазии.

— Ну что с ним там? — спросила доктор Кинг, выжидающе глядя на Амарго.

— Да все в порядке, с чего ты так раскричалась? Я его довел до хижины, и он спокойно спит себе. И стоило учинять такой скандал?

Он повесил в шкаф куртку, сложил в ящик стола ремень и оружие, и стал натягивать потрепанную мантию.

— Конечно стоило! — возмутилась доктор. — Он что, полный идиот? У него могло быть кровоизлияние в мозг! Ты знаешь, как повышается давление при...

— Знаю, — перебил ее Амарго. — Может, он не знал. Он, вообще-то, человек далекий от науки. Но ничего же не случилось. Человек спокойно спал себе после приятно проведенного времени, и вдруг его будят пинками и воплями о том, что он идиот, придурок и сексуальный маньяк... Выходи, я закрою дверь... И девушку перепугала насмерть, она теперь все время будет переживать и думать, не случилось ли с ним чего. Ее-то зачем было будить? Я еле успел выскочить за дверь. А если бы она меня увидела?

— Ладно, пошли, — проворчала доктор, осматривая собеседника. В потрепанной мантии и шапочке грозный командир превратился в скромного алхимика, человека пожилого, небогатого и преданного науке. Его неплохо знали в городе, чудаковатого старичка мэтра Альберто, мистралийского эмигранта, которого доктор Кинг приютила в своем полуподвале из благотворительности и все той же преданности науке. Злые языки утверждали, что не только, но мало ли что расскажут об одинокой женщине, имеющей ребенка неизвестно от кого.

— К тебе или в кабинет? — уточнил Амарго.

— Как же, ко мне! Четыре утра. Тебя увидят, когда будешь выходить, и опять будет разговоров на неделю. В кабинет.

Амарго вздохнул и последовал за ней. Логики в ее рассуждениях он не нашел, но спорить не хотелось. Какая разница, откуда он будет выходить? Почему, если он выйдет из ее комнаты, все решат, что он ее любовник, а если из кабинета — в пять утра! — то не решат?

— Стелла, — начал он, — ну почему мы должны непременно прятаться? Пусть себе все знают, что мэтр Альберто — твой любовник и успокоятся на этом.

— Еще чего! — возмутилась доктор. — Не хватало! Ты помнишь, сколько лет мэтру Альберто? Посмотрись на себя в зеркало в этой мантии! Ты смотришься на шестьдесят, как минимум!

— Ну, положим, не на шестьдесят... Да мне и так, в общем-то, не двадцать. И даже не тридцать.

— И даже не сорок, — проворчала Стелла.

— А кроме возраста мэтра Альберто, что тебя смущает? Все равно ведь все знают.

— Отстань. И помолчи до кабинета. Услышит кто-нибудь.

Они в молчании прошагали по коридорам и скрылись за дверью кабинета главного врача. Стелла заперла дверь изнутри и села на край стола, подбрасывая на ладони ключи.

— Ну, что ты хотел спросить? — поинтересовалась она.

— Что все-таки произошло? Разобрались вы наконец? Вспомнил он хоть что-нибудь?

— Я с ним больше не разговаривала. Наверное, вспомнил, раз с Элмаром общался.

— Расскажи, что знаешь. Я попробую понять, что же с ним все-таки происходит. У меня до сих пор ум за разум заходит, если бы я сам не видел его с девушкой в одной постели, не поверил бы.

— Да я, в общем, все знаю. Началось все с того, что его заколдовали и он стал самим собой. Вот в таком состоянии он познакомился с Ольгой, погуляли они хорошенько, напились, наркотиков наелись, потрахались, а наутро магия рассеялась — и разбежались. После чего она срочно решила отравиться, а ее друзья решили, что из-за него, и дали ему по башке.

— Невероятно содержательный и подробный рассказ, — вздохнул Амарго. — Так что, выходит, он стал сам собой насовсем? Раз мы его опять обнаружили в такой компрометирующей ситуации? И теперь так и пойдет — пьянки, бабы, наркотики и прочее? Или он просто влюбился? Что она за девушка, эта Ольга? Ты ее знаешь?

— Немного. Ее Тереза знает. Местами ничего, правильная девчонка, а местами... То ли в их мире люди такие, то ли она просто чокнутая немного.

— А она переселенка? Ну, тогда понятно. Переселенка, да еще и чокнутая — это самая подходящая пара для Кантора. Они просто нашли друг друга.

— На здоровье, — проворчала Стелла. — Пусть эта чокнутая парочка делает, что хочет, только не в моей клинике. Ты все выяснил?

— У тебя разве выяснишь? — снова вздохнул Амарго. — Я лучше попробую с ним еще раз поговорить.

— Ну, раз у тебя все, тогда я у тебя кое-что спрошу. Ты чему ребенка учишь?

— Ты о чем?

— Я о том, что ты подарил ему нож и сказал, что если кто-то в школе посмеет его дразнить, этот нож можно пускать в ход. Ты что, совсем в старческий маразм впал? Тебе здесь не Мистралия. Здесь так нельзя.

— Нельзя? — рассердился Амарго. — А дразнить мальчика мистралийским байстрюком — можно? И ты спокойно на это смотришь!

— Ничего подобного, я сказала ему, что за такое надо бить в морду не глядя. Но не ножом же! Мануэль, ему десять лет! А если он кого-то убьет?

— Не выдумывай, этим ножом чтобы кого-то убить, надо иметь силы побольше, чем у десятилетнего мальчика. Зато будут бояться и дразнить не посмеют. И не учи мужчину воспитывать сына. Я лучше знаю, как.

— Ты лучше бы научил его чему-то полезному!

— Например?

— Да хотя бы алхимии, что ли.

— Для алхимии он еще маленький. И времени у меня нет. Я слишком мало его вижу. Вот и стараюсь прежде всего научить его тому, чему кроме меня никто больше не научит — быть мужчиной.

— По-мистралийски, — со злой иронией в голосе бросила Стелла.

— А как иначе? Он мистралиец, от этого никуда не денешься. Это даже его сверстники видят. И вообще, Стелла... знаешь, чем больше я на тебя смотрю, тем больше мне кажется, что у тебя ужасно низкое давление. Просто невероятно низкое. А что касается меня, то у меня вообще упало до такой степени, что я сейчас упаду в обморок, если его не повысить немедленно.

— А клизму тебе не поставить? Нет! Мануэль! Не здесь! Пусти немедленно! Не трогай пуговицы! Не смей меня целовать! Я кому говорю!... Мануэль... Ох уж эти наглые мистралийские мужчины!

— Ох уж эти вредные голдианские женщины!

— Мануэль! Ну вот... Опять на столе!..

— А я тебе говорил — пойдем в комнату? Сама не захотела.

— Ты ужасный человек! Как я могла выйти за тебя замуж?

Элмар обнял Ольгу за плечо, как он это обычно делал, когда хотел куда-то повести, и сказал:

— Пойдем, я хочу тебе что-то показать.

Он был как-то напряженно серьезен, словно хотел сделать нечто очень важное. Ольга охотно кивнула и последовала за ним, хотя и подозревала, что разговор пойдет опять все о том же. С тех пор, как она вернулась из больницы, все считали своим долгом сказать ей хоть пару слов о том, что так нельзя и что она не права. Все это ей уже надоело так, что она с трудом удерживалась, чтобы не нахамить сочувствующим, тем более что она сама прекрасно знала, что так нельзя и что она не права. Оставались только его величество Шеллар III, с которым она пока не виделась, и Элмар. Вот как раз сейчас он, видимо, и собрался... Ну что ж, выслушаем и друга Элмара, раз уж выслушали всех остальных...

Он привел ее в какой-то сарай на задворках, где хранился всякий ненужный в хозяйстве хлам, и спросил, указывая на странную громоздкую конструкцию на двух огромных и двух маленьких колесах:

— Знаешь, что это?

— Похоже на ужасно огромное и уродливое инвалидное кресло, — сказала Ольга, присмотревшись внимательнее. И тут же поняла, что он собирается сказать. — Твое?

— Мое, — серьезно кивнул Элмар. — Жак смастерил. — Он огляделся по сторонам и подвинул Ольге какой-то сундук. — Садись.

Ольга послушно опустилась на сундук и достала сигареты, готовясь к долгому и поучительному разговору. Сам Элмар сел в свое кресло, задумчиво помолчал и вдруг сказал:

— Дай-ка мне сигарету.

— Ты же не куришь, — удивилась Ольга, протягивая ему раскрытый портсигар. Элмар взял сигарету и все так же серьезно сказал:

— Обычно — нет. Но одно время я начал было... — Он наклонился, чтобы прикурить, и чуть не подпалил себе волосы, но не заметил этого. — Знаешь, я долго думал, стоит ли вообще об этом говорить, тебе, наверное, и так все надоели своими разговорами... Но потом все-таки решил сказать. Может, мне просто самому нужно кому-то об этом сказать, вот я и нашел повод... Не знаю.

— Конечно, — согласилась Ольга, наблюдая, как неловко он держит сигарету и неумело затягивается.

— Это вечный вопрос, не имеющий решения, — сказал, наконец, он. — В чем истинное мужество — жить или умереть. На него нельзя ответить однозначно, можно спорить до бесконечности. Когда я сидел в этом кресле, я считал, что не должен жить. Воин не может так жить — в бессилии и унижении. Мне казалось, что смерть будет единственным достойным выходом, и настойчиво искал ее. Кузену Шеллару казалось иначе. Мы с ним ссорились и ругались по этому поводу так, что вспомнить стыдно. Он приказал моим слугам следить за мной день и ночь, не оставляя меня одного ни на минуту, и я страшно возмущался по этому поводу. Мало того, что я не имел возможности ничего с собой сделать, так ведь этот постоянный надзор мог и здорового человека довести до безумия. Я требовал, чтобы он это прекратил. А он требовал, чтобы я поклялся честью, что оставлю мысли о самоубийстве. Тебе, наверное, об этом рассказывали. И что было потом, тоже рассказывали. Пришла Азиль, и все закончилось. Я был счастлив снова стать человеком, я был безмерно благодарен моей нимфе за то, что вернула мне здоровье и радость жизни... Но только некоторое время спустя, когда я уже мог спокойно обдумать все происшедшее, я понял, что благодарить-то следует в первую очередь кузена Шеллара, без которого я бы просто не дожил до своего чудесного спасения. И тогда я понял для себя, что жизнь мало чем отличается от битвы. И в жизни, как и в битве, в какое бы безвыходное положение ты ни попал, нельзя сдаваться, надо драться до конца. — Он раздавил пальцами окурок и заключил: — Вот это я и хотел сказать.

— Все правильно, — вздохнула Ольга, поднялась с сундука и обняла его. — Элмар, милый, не расстраивайся. Я все поняла. Прости, пожалуйста.

— Да за что?

— За то, что я тебя заставила все это вспоминать.

— Ну брось ты, я это и так постоянно помню. — Элмар поднялся с кресла и снова опустил руку ей на плечо. — Пойдем? И не будем больше об этом говорить.

— Конечно, — кивнула Ольга. — Не будем. А насчет не сдаваться и драться до конца я запомню. Может, пригодится.

— Не хотелось бы... — вздохнул Элмар. — Но всяко бывает. А стихи у тебя, Ольга, очень даже неплохие. Почему никому не показываешь?

— Откуда ты знаешь? — обомлела Ольга, приходя в ужас при мысли, что друзья в ее отсутствие шарили в ее квартире. — Ты читал?

— А ты мне их давала читать? Так что ж ты такие вопросы задаешь? Мне Шеллар читал наизусть.

— А он откуда знает?

— Тебе виднее. Ты ему давала?

— Нет. Я только один раз читала ему вслух... тоже наизусть.

— Так чему ты удивляешься? Нашла, кому читать. Ты что, не знаешь, какая у него память? Он их тут же запомнил.

— И теперь он их знает наизусть, и будет читать всем, кому захочет?

— Ну что ты, Шеллар не трепло какое, он только мне рассказал, чтобы узнать мое мнение. А всем остальным читай-ка ты их сама. Почему бы тебе в самом деле не податься в барды?

— Я подумаю, — вздохнула Ольга. — Вот дождемся весны...

Элмар тоже вздохнул и легонько подтолкнул ее к выходу.

Глава 4

Король вышел из зала заседаний последним, как обычно. И по его виду Жак сразу понял, что дело плохо. В последний раз его величество выглядел так в тот памятный день, когда он научился плакать. Похоже было, что сегодня он собрался вспомнить, как это делается, поскольку мог уже и забыть. За последние пять лет Жак видел слезы на его глазах только один раз — три года назад, когда мэтр честно сказал ему, что шансов выжить у Элмара практически нет. "Значит, все-таки Ольга..." — грустно подумал Жак и направился навстречу королю, чтобы услышать это из его уст и быть уверенным, что надежды действительно нет. Ах, ваше величество, видели бы вы, на что вы похожи... А сами все дергали нас за клипсу, что она вам безразлична и у вас к ней чисто познавательный интерес... Сказать бы вам об этом, но сейчас это было бы просто жестоко...

— Ну что? — спросил он, подходя.

— Пойдем, — кратко ответил король, тяжело опуская руку ему на плечо. — К тебе.

— Почему ко мне? К вам же ближе.

— Кто-нибудь припрется.

— Что, пешком пойдем?

— Мафея попросим.

— Тогда так и говорите — к Мафею. А то я пешком собрался. Ну, что же вы молчите? Скажите что-нибудь.

— Подожди, — так же кратко попросил король. Жак понял, что ему просто трудно говорить, потому он и рубит краткими фразами, чтобы голос не успел сорваться. Ай-яй-яй, надо же, как все-таки серьезно у него это оказалось... Кто бы мог подумать... Или, может, еще что-то случилось? Может, его величество слегка ошибся в расчетах насчет осени и разговор как раз только что состоялся? Да нет, не стал бы он из-за этого... Возможно, распсиховался бы, разозлился, гневаться бы научился, но плакать бы не стал, уж точно.

Они свернули налево от лестницы, прошли по коридору, и король резко толкнул дверь в учебную комнату. Мафей сидел на столе в какой-то совершенно неудобной для нормального человека позе и с печальным видом изучал какой-то талмуд. Увидев их, он обрадовано бросил свое учебное пособие и спрыгнул со стола. Жак успел заметить название на обложке — "Практическая токсикология". Видно мэтр все-таки чего-то опасается всерьез...