— Иногда бывает так, — запинаясь, медленно возразил Грин, — что запираются изнутри и открывают двери не всем, а только тем, кого ждут.
Тесс обалдел, и даже не слегка. Посмотрел на Грина некоторое время, сдерживая желание поморгать, и наконец медленно спросил:
— Вы хотите сказать, с Мабри отослали сюда нежелательных людей, а теперь не хотят пускать их обратно? И с этой целью уже полсотни лет как устраивают... вот это вот? Расстрелять дешевле.
Грин помотал головой.
— Неправильно, их не пропускает не ваш мир, а наш, — ощущения у него были, как у произнес он осторожно, тоном человека, который идет по тонкому льду — каждый шаг опасен.
Серазан еще немного посмотрел — и подумал.
Грин говорил дело — явно. Во всяком случае, шкурой это ощущалось. Логики при этом в его словах было...
Нет, была.
Вот только очень уж местная и... тоже на магии.
— Я могу понять, когда не пускает в некоторые свои зоны Лес, — наконец произнес Тесс медленно. — Это бывает. Но Лес живой, в нем кроме зверей и птиц хватает и разумных обитателей, и они вполне могут не хотеть видеть чужих на своих землях. А Врата — машина. У них нет своих желаний, своей воли, это просто техника, а она работает так, как ее настроят люди. Маяк обслуживают мабрийские специалисты под руководством мабрийских же военных. С самой Мабри им шлют оборудование, вещи и лекарства — очень нужные. Думаю, не меньше чем у половины базы остались дома семьи и друзья. Многие наверняка были бы рады или вернуться обратно, или привезти родных сюда. Как могут эти люди не хотеть, чтобы путь домой был открыт и безопасен?
— Люди могут многого хотеть, — возразил Грин уже решительнее, потому что нащупал в рассуждениях Мастера некую зацепку. — Но люди — это еще не весь мир, а мир не может выполнять все человеческие желания.
— Общие слова! — неожиданно резко припечатал Серазан, прожигая ученика едва ли не гневным взглядом.
Удивился собственной реакции и с минуту помолчал. Потом понял причину и объяснил Грину:
— Подобные фразы хороши, когда кто-то хочет невозможного — совсем. В остальных случаях человеку свойственно рано или поздно добиваться исполнения своих желаний — если только эти желания не противоречат желаниям кого-то, чьи воля и возможности превосходят возможности людей. Конкретной группы людей, в нашем случае — персонала исследовательской базы на вашей планете. Вот только кому настолько могущественному они могли настолько помешать?! И чем?
— Я не говорю, что они помешали кому-то, Мастер, — возразил Грин. — Я только хотел осознать причину, хотя бы для себя.
— Если причина именно такая, — ответил Тесс с задумчивостью, слегка выходящей за грани приличия, — то выходит, что кому-то помешали.
Грин беспомощно пожал плечами. Никаких соображений на тему того, кем мог бы оказаться этот кто-то, у него не было. Среди понаслышке знакомых ему тварей это мог быть кто угодно.
Тесс вздохнул, потер ладонью висок.
— Молчите? Вот и у меня на ум ничего дельного не приходит. Ладно бы просто сломать, но чтоб как Старр рассказывал... А сам Старр, кстати, тоже личность подозрительная.
— Это чем же? — напрягся Рон. — Веселый парень, и внутри не больше, чем снаружи...
— Может быть, и не больше, — хмыкнул Тесс. — Только вот вы, к примеру, поняли, чем этот веселый парень занимается в своей организации? Я — нет.
— Я тоже не совсем — взъерошив шевелюру, признался Грин. — Вроде бы ему приборы нужны, вот он за ними и ездит. Но я в торговле плохо разбираюсь. А что не так?
— А то, что столько болтать и не сказать о себе почти ничего полезного — это уметь надо. И честному человеку такое умение не слишком нужно, разве что кругом много нечестных. Что заставляет задуматься об этой их группе Тесла — что ж там за народ и что они на самом деле делают. Вульфрик с ними дела вел, дезертир Старр у них прижился... притом не похоже, чтобы за умение с "техническими штучками" работать — чинить их он точно не умеет.
— А почему вы не спросили об этом самого Блейки? — возразил Грин. — Я не спрашивал, потому что никакой хитрости не чувствовал, а вы?
Тесс кривовато ухмыльнулся.
— Так и я не почувствовал. Запоминал, что слышу, а уж потом, когда обдумать время нашлось... Там и понял, что не все ладно в его рассказах.
Вы с ним дольше проговорили — может, вспомните чего полезного?
— Он много рассказывал про Дорра, — вспомнил Грин. — В основном, всякие шутки. Про то, как Дорр присылал новости с голубиной почтой. Так его голуби влетали в комнату, делали круг почета, и сначала гадили на адресата, а потом уже отдавали ему письмо. И что самое интересное — ни разу не ошибались ни с доставкой, ни с тем, кого пометить — и Грин тихо засмеялся, представив себе картинку.
Тесс тоже представил и тоже фыркнул.
Потом посерьезнел.
— Очаровательно... Такой Вульфрик и был. Но вот сам подход к рассказам — именно об этом я и говорил. Забавно, приятно, но малоинформативно. Старр не сказал, это Дорр новости присылал, когда он еще на базе служил или когда уже здесь, с местными работал?
— Нет, я не спрашивал, — ошарашенно отреагировал Грин. — Я просто слушал.
— А вот мне интересно очень, кому именно Дорр в такой форме отношение свое выражал. Потому что похожие вещи он и сам мне рассказывал, и каждый раз было, что человек вульфриковых шуточек вполне заслуживал.
— Ну никто не мешает познакомиться и выяснить все самим, — подытожил Грин. — Если, конечно, есть интерес.
Тесс вздохнул.
— Интерес есть. Но и там, и там это будут люди не лишенные власти, а с такими лучше знакомиться, уже зная хотя бы примерно, на что они похожи. Впрочем... — Серазан рассеянно огляделся. — ...это дело будущее. У Старра прочие истории все были подобны этой?
— Да нет, все такие, — пожал плечами Грин.
Серазану осталось лишь снова вздохнуть — разочарованно.
— Значит, более-менее ценное все... Ну и хорошо. Новое — все запомнили? Старого что вспомните — говорите. А на сегодня, пожалуй, сеанс работы головами окончен.
Глава 12
Со следующего дня зарядили дожди, уже по-настоящему осенние и промозглые. Длились они почти неделю, и всю эту неделю — ежедневно — Тесс вручал Грину бластер и выводил на учебные стрельбища. Грин сначала терпеливо мок в холодном тумане, чихал, фыркал, прожег немало тряпок, потом тихо возмущался себе под нос, а под конец даже один раз сообщил вслух, что бегать и стрелять, как делают все мабрийцы, он уже умеет.
— Бегать и стрелять? — прищурился Тесс. — Юноша, я не ставлю перед собой цели сделать из вас мабрийца, тем более что там не бегают, а летают. Кроме того, мне куда важнее, чтобы никто не сумел подстрелить вас. Давайте-ка вы попробуете заодно уворачиваться. Убивать я вас все равно учить не хочу.
В конце недели тренировка состояла уже в том, что Тесс одновременно кидал в Рона шишку, а в другую сторону — тряпку, и надо было одновременно увернуться от шишки и попасть в тряпку. При этом Тесс и Грин постоянно двигались по лесу, Тесс — азартный, как дух разрушения, а Грин увлеченный, пыхтящий и палящий в белый свет, как в копеечку.
За "свет" Серазан ученика особенно сердито ругал. Полигон полигоном, там можно мазать и лупить во что попало, а тут — деревья! По деревьям, живым и даже еще не совсем спящим, попадать не рекомендовалось категорически. По мертвым — засохшим — если таковые вдруг попадутся, тем более. По траве и листьям, даже сырым, чтобы не сказать плавающим в лужах — тоже. Падать во все это мордой, впрочем, было разрешено. Вокруг дома не осталось таких луж, в которых бы Грин не искупался.
Передышка наступила только когда распогодилось. В первое же солнечное утро Тесс, как всегда, ушел на охоту, а Рон остался постигать электротехнические премудрости по учебнику.
Вернулся Тесс, тоже как всегда, из леса к закату, притащив полдюжины птичек. Под внимательным взглядом гревшегося в последних лучах кота отстегнул добычу, вместе с ремнем повесил на перила крыльца, сам ушел в дом, а когда вернулся, кота уже не было, только клок недолинявшей шерсти на столбике перил. Птички, впрочем, оставались на месте, и ими надо было заняться...
Наутро Тесс с Грином обнаружили на крыльце шесть мышек ровным рядком. И кота, взъерошенного и одновременно замерзше-нахохленного.
Переглянулись, Тесс хмыкнул, но ничего не сказал.
Кота, впрочем, привычно погладил, а потом за утренними заботами, естественно, напрочь забыл о подношении. Вот только погода вновь позволяла шататься по лесу, и под вечер Серазан снова вернулся с фырчами.
К утру кот снова порадовал хозяев мышами в количестве добытых Тессом птиц.
Кажется, это означало соревнование...
Тесс, разумеется, принял вызов — и пропал в ежедневных охотничьих вылазках окончательно, всерьез вознамерившись выяснить, сколько нужно принести фырчей, чтобы кот не осилил задачу или хотя бы сбился со счета. Состязание это было очень полезно с точки зрения предстоящей зимовки, но возможностей приглядывать за учеником мастеру поубавило так основательно, что можно было даже сказать, что лишило их почти совсем.
Грин в "охотничьи дни" оставался дома, терпеливо обрабатывал добычу Серазана, заботливо готовил все, что можно было приготовить на зиму. Корнеплоды он прикопал в сухой песок, засолил чан явно некондиционной капусты, проверил крышу амбара и опять с головой ушел в книгу. Парень закопался в различия между постоянным и переменным токами, уяснил себе предназначение вот "тех бусинок", которые оказались резисторами, поперебирал платы, оставленные Дорром, и, наверное, только уважение к мастеру Тессу и опасение где-нибудь напортачить в одиночку не дало ему схватиться за паяльник и попробовать поиграть с новыми знаниями.
Вещи мира Тесса очень сильно отличались от того, к чему привык Грин, а привык он к тому, что каждая вещь, исходящая из человеческих рук, индивидуальна и несет четкий, хорошо читаемый отпечаток личности создателя. Вышивки, рисунки, резьба, витражи. Мир вокруг был пронизан скрытыми посланиями.
Вещи Тесса такими свойствами не обладали. Даже тот же бластер, который натер Грину ладонь до мозоли, снаружи казался всего лишь угловатым куском металлопластика. Зато под гладкими крышками и обтекаемыми кожухами скрывался целый мир, вполне доступный для понимания и оттого интересный. Была бы воля Грина, он делал бы оболочку мабрийских вещей прозрачной, чтобы красота была видна сразу.
Впрочем, о металлопластиках Грин тоже прочитал, и тем более ужаснул его тот факт, что этот материал практически вечен. Грин привык к тому, что все умирает, даже камни рассыпаются в песок. Пластик в этом отношении казался юноше кощунством. Он понимал пользу, но все внутри протестовало против того, что вещь, предназначенная для убийства, может пережить столетия, и работать безотказно. Когда Грин задумывался о том, каким может быть мир Тесса, то ему представлялись вот такие вот пластиковые скалы, бесконечно высокие, обтекаемые, правильной формы, обвитые проводами, а между ними летают люди, время от времени ругаясь и швыряясь друг в друга огнем.
Эта неизвестно где существующая, но очень реальная иномировая жуть, а еще и прибывающая луна, которая заставляла нервно дергаться и посматривать в сторону поленницы с дохлой перепелкой, окончательно лишили Грина душевного равновесия. Ему снились кошмары, снилось, что от Тесса отваливаются куски плоти — а под ними — металлический скелет, снилось, что с трех лун слетаются металлические же крылатые чудовища, поливая все вокруг огнем, и единственное, что можно сделать — это уворачиваться. Грин весь извелся, по вечерам ходил за поленницу и прикладывался к бутыли с медовухой, в которую напихал успокоительных трав и всю эту композицию спрятал от Тесса. Грину не хотелось, чтобы рациональный до мозга костей Мастер высмеивал его дурацкие страхи-фантазии. К тому же, он был уверен в том, что кошмары — это всего лишь преддверие Поминальных ночей, и был уверен, что справится сам. Кстати, вместо успокоительных неплохо работали те же непонятные формулы, которые Грин в другое время старался пропускать, уразумев лишь общий смысл, а тут вчитывался в непонятные закорючки до полной отключки сознания. Учеба выручала, тренировки спасали, мабрийские законы физики давали почву под ногами.
Так прошла еще одна неделя. Днем светило солнце, деревья радовали глаз желтыми, багряными и палевыми оттенками на фоне прозрачно-синего неба, но воздух уже совсем остыл, ветром прихватывало лужи до ледяной корочки, а по ночам все три луны наливались бледным светом, подкрадывались друг к другу все ближе и ближе, чтобы вспыхнуть и замерцать единым светилом в поминальную ночь.
Встреча трех лун: Сестры, Матери и Старухи — обозначала переход от осени в зиму. В те ночи, когда Сестра и Мать прятались за Старуху, а в небе вместо трех сиял только один, испещренный загадочными пятнами бледно-белый диск, женщины старались не зачинать детей, мужчины вешали на двери обереги и не выходили на двор. Ночи Луны-старухи назывались поминальными, днем люди приносили на могилы родственников крутую кашу и посыпали могилы золой из очага, свято веря в то, что нечисть печной золы опасается и прикоснуться к ней не может.
Рон и ждал этих ночей, и боялся их до бесконечности. Днем, пока Тесс был на охоте, он обошел избушку с посохом, очертив ее по земле замкнутым кругом. Потом насыпал в земляную бороздку печной золы, стараясь сделать линию сплошной. Почистил плащ. Постирал и высушил одежду. И все время прятал, так старательно, как мог, свою тревогу от Тесса, и когда однажды на закате, ветреном и красном, увидел пеструю маленькую птицу, которая ходила по двору, теряя перья, вертела головой, выклевывая что-то с земли, и время от времени смотрела на юношу то одной, то другой прогнившей и вытекшей глазницей, совсем не удивился, а даже обрадовался тому, что ожидание закончено.
Торопясь и не попадая сразу в рукава, Грин переоделся в чистое, накинул плащ, немного посомневавшись, взял посох Дорра, попросил Тесса зажечь и поставить на окно свечу или фонарь, чтобы огонь горел всю ночь. Тесс поднял брови, как будто хотел спросить, чем Грину не нравится электрический фонарь над дверью, но просьбу обещал выполнить.
Грин шагнул за порог. Птица порхнула к лесу. Кот, лежавший на крыльце, лениво потянулся и ушел в дом.
Первый шаг дался Грину тяжело, через силу, труднее всего было заставить себя перешагнуть через самим же очерченный защитный круг. Разум словно кричал: "останься!", инстинкты тянули не отходить от жилья, но тело слушаться не желало, и Грин тупо повиновался ему, буквально заставив себя обернуться и приветливо помахать рукой Мастеру Тессу на прощание.
Дальше двигаться стало легче. В наступавших сумерках не небе все ярче разгоралась луна, и птица-поводырь бежала между деревьями, постепенно истаивая сама и превращаясь в клубок светящегося белого тумана.
Зачерненные ночью стволы деревьев тянулись в небо, словно струны. Толстые снизу, они начинали скрипы с басовых нот, размноживались к вершине, истончались, воя на осеннем ветру, качались и дрожали, как висельники. От их движений на Грина, на его волосы, на плащ падали и таяли серебристые капли влаги, впитывались в ткань и кожу. Кусты, потревоженные человеком, хлестали изо всех сил, под ногами шуршали листья, ломались тонкие веточки, звонкие, неожиданные, и беззвучный полет призрачной птицы через лес сопровождала ритмическая, неровная мелодия шороха, тяжелого дыхания, осенней песни деревьев и далекого, на пределе слышимости, волчьего воя.
