Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— Очень интересно! — ернически заметила Алина. — Откуда сведения почерпнул? Из передачи 'Вокруг света'? Или — 'Сказки дедушки Мокея'?

— Зачем же так, мать? Я ведь много путешествовал.

— Представляю себе эти путешествия!

— Вряд ли... — нахмурился гетман, вспоминая свои 'вояжи' по горячим точкам сбрендившего мира, но через силу улыбнулся и продолжил. — К слову сказать, отпуска свои чмочники — если угодно, чмошники, так тоже верно — проводят в Белоруссии.

— Почему это? — удивилась супруга.

— Как это 'почему', мать?! Чмо-то какое? Болотное! А где самые жирные болота на всём постсоветском пространстве? В Республике Беларусь!

— А на северо-западе вашей России?

— Тоже ничего себе, но, во-первых, сервис похуже, а во-вторых, ксенофобия. Не любят тамошние отморозки заезжих чмочников.

— М-да, проблема... Кстати, где живёт твоё чмо?

— Сказал же — в болотах! Чем слушаешь?!

— Нет, я имею в виду ареал расселения.

— Ареал, говоришь... — гетман едва сдержал смешок при виде того, как от непонимания беспомощно захлопала ресницами Алёнка. — Точно не знаю, что это такое, но он чрезвычайно широк: от ревущих экваториальных широт Антарктиды до знойных тропиков русского Заполярья. А столица их земель — город Кишинёв, район Ботаника.

— Да иди ты..!

— Я-то пойду, а вот чмо — нет! Родину, мать и отца не выбирают. Дома всё споро, а вчуже житьё хуже. На чужой стороне и весна не красна. Чужбина не по шерсти гладит...

Дымок костра, впопыхах утолённый голод, беспредметный разговор и мягкое бедро супруги под головой навевали дремоту, голос гетмана становился всё тише и глуше.

— ...Дома и солома едома. Где у дурака семья, там ему своя земля. Где пиво, там и родина...

— Бредишь, старче? — рассмеялась Алина, растрепав ему свалявшиеся кудри.

— А что, заметно?

— Когда молчишь, не так чтоб очень...

— Слово — серебро, молчание — золото. Слово царя твёрже сухаря, — как утверждал покойный Леонид Филатов в бессмертной сказке 'Про Федота-стрельца, удалого молодца'. Слово, как учит нас марксистско-ленинская наука, есть важнейшая структурно-семантическая единица языка, служащая для наименования предметов, процессов, свойств и прочей такой хрени...

Слово за слово, веко за веко, ресничка за ресничку, и удалой молодец Алексашка Твердохлеб, знаток родного языка, фольклора, географии — особенно болот — и малых народностей, уснул.

И приснился молодцу — к чему бы это вдруг? — арбуз. Большущий арбуз прямо с бахчи. Из полосатой корки оного на пробу вырезана пирамидка. А оттуда, из правильной треугольной раны в теле ягоды, нескончаемым потоком льётся алая артериальная кровь...

Может, к деньгам? Или к перемене погоды...

Бред!

Гетман проснулся в холодном поту.

— Всё в порядке? — встревожено спросил супругу.

— У кого как, — неопределённо ответила та, промокая на его лбу обильную испарину. — Лично я бы для полного удовольствия прибавила к мясу какой-нибудь десерт, скажем, фруктовый.

Тут же поднялся сидевший напротив Константин, зелёные глаза его сияли полной боевой готовностью.

— Для вас, дорогая Линочка, хоть луну с небес!

— Я всегда говорила, дорогой Костенька, что ты настоящий рыцарь! Я, кажется, где-то на опушке видела кизил. Сходить бы с тобой, но...

— А я на ком буду лежать?! — не дал закончить фразу гетман. — Мало того, что снится всякая чушь, так ещё и подушки лишают... Ты, это, брат Костик, главное, арбузов не набери, от них всё зло этого мира. Посмотри лучше авокадо или фейхоа.

Елизаров только усмехнулся и, качая головой, побрёл в сторону лесной просеки...

...А несколько минут спустя дремотную благость дубравы разорвала в клочья длинная автоматная очередь.

— К бою! В круг! Спецы, вперёд! — проревел гетман, перекатываясь к пирамиде с АКМС. — Сон в руку, твою мать!

Через считанные мгновения Богачёв и оба кавказских джигита, пригибаясь и петляя на бегу, неслись на выстрелы.

Минута-другая, и кони сведены Греком в табун в готовности уйти из-под обстрела, женщины укрыты за сбруей и поклажей, а остальные, приспособив сёдла в качестве укрытий, заняли на поляне круговую оборону.

Зато уж следующие минуты показались гетману годами!

И вот, по прошествии, наверное, 'двадцатилетия', с просеки, всё нарастая, донёсся сочный мат в персональный адрес Славки Кожелупенко. Причём даже Рустам, парень обычно сдержанный, высказался о матушке Рязанца так, что восхитилась сама Нина Юрьевна, известная в общине новороссов матерщинница.

Ещё несколько 'лет' ушло на выяснение причин и содержания переполоха. Оказалось, молодой разведчик нёс себе службу да нёс, обозревал окрестности, изучал следы колёс и копыт на грунтовой дороге, проложенной местными жителями вдоль опушки. Как вдруг из-за бугра прямо-таки на него выкатились три телеги, доверху гружёные арбузами. И шестёркой поименованных местных жителей мужеска пола. Приближаясь к парню, означенные быстро перетолковали меж собой, остановили рядом с ним повозки, спешились, вежливо поздоровались, что-то там заметили насчёт тягот и лишений воинской службы и принялись дружно... справлять малую нужду. При этом встали очень близко к Рязанцу, фактически окружили его, рассеивая внимание возгласами с разных направлений. А тот, истекая слюной, пялился на горы арбузов... Опытный Константин, случайно оказавшись рядом, без колебания открыл огонь поверх голов, и реакция пришельцев, без разговоров бросившихся наутёк, не оставляла сомнений — затевалось неладное...

Рязанец же свою безалаберность объяснил желанием доставить к общему столу пару арбузов. Насупленный, красный, как мякоть этой бахчевой культуры, он неуклюже перетаптывался сейчас перед коллективом.

— Ещё один любитель тропических фруктов! — бросив осуждающий взгляд на супругу, гетман яростно сплюнул в траву.

— Господин полковник, я думал... — взялся было оправдываться молодой разведчик.

— Он думал... Поглядите, люди добрые, на этого вольнодумца! Мыслитель хренов! Диоген! Сократ! Платон! Спиноза, блин, рязанская... Пусть, блин, в Госдуме думают! Они на то и думцы. Были... А тебе не хер думать — всё давным-давно придумано. Ты на боевой операции в составе войскового подразделения, у тебя командиров — как на барбоске блох. Будешь выполнять задачу в отрыве от всех нас, один-одинёшенек, не имея средств связи, вот тогда думать, анализировать и принимать самостоятельные решения ты просто обязан, а здесь, как выражался знаменитый капитан Жеглов, твой номер шестнадцатый. Гляди во все, сколько их есть, глаза, слушай во все уши, вынюхивай обстановку, пробуй её на вкус, щупай всеми конечностями, тут же кратко и чётко докладывай о малейших изменениях, а потом уже действуй, как будет приказано. Всё!

— Виноватый, господин полковник, простите.

— Бог простит, он милостив и милосерден! Ты, мыслитель хренов, подумай о том, что, если бы не подоспел войсковой старшина Елизаров, тебе жить, вероятнее всего, оставалось несколько секунд. Не насторожило тебя, отчего это они ехали себе да ехали, а потом, при виде тебя, славного воина Славы, им вдруг хором отлить приспичило? В двух шагах от тебя!

— Эксгибиционисты, может, — насмешливо предположил Константин.

— Может, они и есть. Или больные острым коллективным недержанием... Но ты, скула рязанская, — часовой на посту. Любую неправильность в поведении ближних ты должен оценивать с точки зрения угрозы безопасности охраняемого объекта, в данном случае — нашего походного лагеря. Или своего ружья. Или своей персональной... ты понял, да? Эти 'подводники' тебя конкретно обступили, а ты, блин, на арбузы рот раззявил! Как возвратимся, — гетман сделал паузу и про себя (да, собственно, про всех) подумал: 'Если возвратимся', — будешь сдавать зачёт по знанию общевоинских Уставов Вооруженных Сил России. Лично мне будешь сдавать! Там, в Уставе гарнизонной и караульной службы, в параграфе 'Обязанности часового', если помнишь такой, чёрным по белому... нет, кровью по белому написано, что именно запрещается этому самому часовому. Так вот, лично ты положения Устава нарушил все, исключая, может быть, отправление естественных надобностей в процессе несения службы. За сим не замечен.

— Там и без Славика было кому их отправлять, — воскликнула Алина, явно пытаясь разрядить накалившуюся обстановку.

— А ты не вмешивайся! — оборвал её супруг. — Не хватало мне ещё тут Комитета солдатских матерей. Если бы ты знала — и ты, господин Кожелупенко, мать твою! — сколько бравых вояк махом перешли из категории 'личный состав' в 'безвозвратные потери' из-за плотского желания на халяву пожрать да потрахаться. Чего нам стоило пару десятков лет назад на этом вот самом Кавказе вдолбить в головы отдельным изголодавшимся индивидуумам, что тушёнка и сгущёное молоко на деревьях не растут!

— Это как? — не поняла супруга.

— Да вот так, не растут, и всё тут! Мичурин не сподобил. А что, тебя это удивляет? Блин, надо и за тобой ещё присматривать... И если в пути следования колонны бронетехники с дерева свисает банка на веревочке, то это не тропический плод и не манна небесная, а с вероятностью девяносто семь процентов приводной механизм взрывателя осколочной противопехотной мины направленного действия, призванной смести с брони десант стрелков.

— Кем призванной?

— Аллахом. Через своего военного комиссара Шамиля Басаева.

— Познавательно, — покивала Алина. — Всё по полочкам, все точки над i, всем сестрам по серьгам... Кстати, а где ещё три процента?

— Да тут они, никуда не делись. Как у Шукшина, в 'Калине красной', у шкапчике все прибраны.

Трудно сказать, насколько в действительности Алину интересовали эти злосчастные три процента, но громы и молнии от Рязанца она отвела на все сто. Муж завёлся. Вернее, заведённый, переключился на другое направление. Поговорить он с годами стал большим любителем. По сути, профессионалом.

— Девяносто восьмой процент — это противотанковый или противотранспортный фугас в полотне дороги. Девяносто девятый — одноразовый реактивный гранатомет, например, РПГ-18 'Муха', замаскированный в 'зелёнке', то бишь в придорожных зарослях. Вот так-то, мать!

— А сотый?

— А сотый, порождающий кучу холодных 'двухсотых'... Сотый — это невзрывные сюрпризы наподобие языческой стрелы на Осколе или вчерашнего дикарского бревна из поднебесья. Наподобие резервуара с кислотой оттуда же. Струи газа. Огнемёта. Ямы-ловушки, на дне которой припрятана бочка с бензином и элементарное зажигательное приспособление. Короче, сотый — да и предыдущие девяносто девять — это грабли. На которые можно наступить, не в пример известной русской традиции, только один раз.

— Раз — и в глаз! — проговорила за спиною гетмана Алёнка.

— И в глаз. И в лоб. И по ушам. И в брюхо. И...

— И в брюхо, это точно, — подтвердила Нина Юрьевна. — Мы сегодня без десерта, да и вода протухла, так что арбуз совсем не помешал бы.

И тут на те же 'грабли' снова наступил Рязанец.

— Так я чё и подумал, ну, про арбузы, значить... А чё, если мужики нормальные...

— Ну, блин, он опять подумал! — вновь завёлся гетман. — Мыслитель, блин! Пролетарий умственного труда! Ты не подумал, что нормальные мужики обычно не ходят ссать все хором, даже когда пиво пьют с утра до вечера. У каждого в организме плещется разный объём жидкости, у каждого своя индивидуальная настройка клапанов мочеиспускательного канала. И если уж они так поступили, то либо по прямой команде, либо по привычке к строго коллективным действиям. Для кого это характерно в первую очередь? Да, блин, для войскового подразделения! Или накрепко сорганизованной банды боевиков, что более вероятно в нашем случае. А то, что стали прямо вокруг тебя, и подавно не говорит об их 'нормальности'.

— Говорит о ненормальности, — приглушённо уточнила Алина.

— Говорит о попытке отвлечь и рассеять внимание объекта посягательства, окружить его и нанести удар с разных направлений. И часовой на посту должен — обязан! — понимать это именно так. В конце концов, он не столб, не забор и не унитаз.

— Но ведь они везли арбузы...

— Да хоть рейтузы! Нашлась мне, блин, адвокат дьявола! Укокошили бы сейчас твоего подзащитного за сраный арбуз, который, блин, выеденного гроша не стоит...

— Ломаного яйца, — поправила супруга.

— Ну, можно и так... Как будто, блин, бахчеводы или перекупщики сельхозпродукта не могут быть бандитами. Арбузы в данном случае — приманка для дураков.

— Арбузы в данном случае — вода! — рассмеялась она. — Вода, от избытка которой обычно хочется... хм, избавиться. И тут уж не до выбора места и времени, не так ли, ваше высокородие?

— Тьфу, мать твою! — досадливо сплюнул гетман.

— Ты кого маму ругаешь, э?! — в стиле оскорбленного горца воскликнула Алина. — У нас, кавказских человек, за такие слова — только резать!

Напряжение, и без того уже не здорово, хм, напряжённое, спало окончательно. Собравшиеся дружно рассмеялись, забалагурили, посыпались скабрезные шуточки. Гетман снова сплюнул, резко развернулся и зашагал к костру. Однако, задержавшись на секунду, ещё раз погрозил Рязанцу кулаком. Правда, добился этим только новых взрывов хохота...

Олицетворение прилюдно оскорблённого достоинства, он не ограничился залитым кострищем, отыскал болотце и присел на бережку, как васнецовская Алёнушка. Вдруг до жути захотелось бултыхнуться туда, так, чтоб лужа громко чавкнула и разлетелась тучей брызг. Однако он сдержал порыв, потому что на поверхности бестолково качались аляповатые кувшинки, в толще окрашенной цвелью воды мерзостно извивались водоросли и плавала мутная взвесь. И гнусаво хихикало чмо...

Как всегда некстати одолела жажда, но даже две таблетки пантоцида не сделали болотную жижу, залитую во флягу, хоть сколько-нибудь удобоусвояемой, не говоря уже о том, что привлекательной на вкус.

Гетман неделикатно сплюнул в грязно-бирюзовую гладь, ещё менее деликатно — зато куда более грязно — выругался и, хмурый, как предгрозовое небо, неторопливо побрёл в лагерь.

А навстречу — Алина!

— Облегчились, дорогое моё вашество?

— Смотря по тому, что имеется в виду... Мать, ты помнишь, о чём мы с тобой договаривались перед отъездом?

— Ну, мало ли, — она дурашливо пожала плечиками и принялась загибать пальцы. — Не забыть активированный уголь и зубную пасту. Соли взять побольше. Туалетную бумагу — помягче... Что там ещё?

— Шутить изволите, сударыня?!

— Да ладно, успокойся, всё я помню. Мне было предписано забыть о статусе Первой Леди, стирать исподнее на весь отряд, кашеварить, быть прислугой за всё, а главное, сказано бежать — значит, бежать как темнокожая афроамерика Индиана Джонс, сказано лежать — лежать...

— Вот-вот, раз — лежать, два — молча. Молча! Ты мне здесь, пожалуйста, демократию с гласностью не разводи. И, уж тем более, не лезь в процесс раздачи пиз... ну, воспитания личного состава. Из-за этого мудака Рязанца нас запросто могли перестрелять всех до единого. В станице за такую службу он у меня месяц бы на гауптвахте парился, вернее, ломом орудовал в карьере бутового камня. Да ещё плетью бы по заднице неслабо отхватил. А тут я вынужден ограничиваться пустопорожней болтовнёй. И ты ещё лезешь, мать...