"Папа" плотно прикрыл за нами дверь спальни и кивнул мне на стул:
— Сядь, Эрик. Пойми правильно — я решил, что ты сейчас здесь нужен больше, чем мы. Эльзу изнасиловали сегодня ночью, дома. Кто — мы уже знаем. Где он — выясним в течение двух часов.
Я добрался до невыносимо далекого стула, нащупал сиденье, сел, уверенный, что провалюсь сейчас сквозь него и грохнусь на пол. "Папа" глядел на меня, стоя у дверей со сложенными на груди руками и крепко, в безгубую линию сжатым ртом. Он постарел — и в этот момент я особенно ясно это увидел.
— Папа, где она?
"Отец" вдруг передернулся, словно его ударило током, прошелся туда-сюда, усилием воли вернул на лицо спокойное выражение:
— Она в маленькой комнате. Сейчас ей нужен кто-то, чтобы... Мне позвонила ее домработница, ее отпустили вчера — если бы знать... В общем, Эльза держится, — "папа" еще походил и сел. — Я не хочу сейчас эмоций. С этим... с этим человеком я побеседую, как только его поймают, а его поймают — в этом не сомневайся. Он не выйдет из города.
Я пока не мог говорить и смотрел на него, как в детстве, со страхом и надеждой.
— Да, — повторил он, — не сомневайся. Эльза сообщила его имя, адрес — они были знакомы. Это не какой-то там злоумышленник, проникший в квартиру, это — ее хороший знакомый. А он верно все подгадал: родителей дома нет, домработницы тоже, все один к одному.
— Она ведь не кричала, — наконец, смог сказать я.
— Не кричала. Этот выродок заткнул ей рот скомканной наволочкой и привязал руки к спинке кровати. А потом, когда... в общем, он просто ушел домой. Даже не развязал ее, так и оставил — до прихода Нади. Что ты собираешься делать, Эрик?
— Мне можно пойти к ней?
— А ты уверен, что сможешь с ней говорить?
— Почему нет?
— Ну, знаешь... — "папа" горько улыбнулся, — иногда мужчины все это воспринимают неправильно. Увы, увы... Им и в голову не приходит, что девушка ни в чем не виновата, они ее чуть ли не гулящей считают после этого. У тебя нет похожего чувства?
Я добросовестно прислушался к себе, но ощутил лишь слабый шок и острую, смешанную с ужасом жалость. Что такое "изнасилование", я, конечно же, знал, но и представить не мог, что чувствует жертва. Мне виделось лишь что-то темное, страшное, похожее на то, как бывает в темной, тесной комнате глубокой ночью, когда вокруг ни души.
— Ну, иди, — "папа" встал и чуть потрепал меня по плечу. — Умоляю тебя, сынок, осторожнее — за каждым словом следи.
...Я шел по молчаливому коридору мимо немых людей, которые смотрели на меня с опаской, как на неведомого зверя. Наверное, это были, как говорила мама, "шестерки" — даже женщина в халате, судя по виду — медицинский эксперт. Что они делали в нашем доме, я так и не понял, но их тихое присутствие было для чего-то нужно, может быть, для того, чтобы создать у Хили впечатление толпы, готовой ее защитить...
Маленькая комната, которую когда-то мы предназначали для будущей домработницы, находилась в конце коридора, возле кухни и ванной, туда я и двигался на неуверенных ватных ногах, прислушиваясь, не донесутся ли рыдания из-за закрытой двери. Какой-то голос у меня в голове, тонкий, писклявый, все повторял и повторял навязчивый детский стишок: "Только мать сошла с крылечка, Лена села перед печкой, в щелку красную глядит, а огонь поет, гудит. Приоткрыла дверцу Лена, соскочил огонь с полена...". И снова — "Только мать сошла...". Стишок словно имел какое-то отношение к Хиле и тому, что с ней случилось: "... перед печкой выжег пол, влез по скатерти на стол, побежал по стульям с треском, вверх пополз по занавескам..." — после каждого слова невидимая тонкая рука втыкала раскаленную булавку с мой правый висок, и я вздрагивал от этого, все приближаясь и приближаясь к закрытой двери.
Там было ужасающе тихо, и мне вдруг представилось: Хиля умерла, ей больше никто не нужен, все мои слова теперь бессильны, и картинка эта показалась мне настолько страшной, что, вдохнув, как перед прыжком в воду, я распахнул дверь.
Она была жива. В свете трех угольных лампочек я увидел ее согнутую червячком фигурку в дальнем углу, у стены — она сидела на кушетке, подтянув к подбородку колени и крепко обхватив их руками. Огромные глаза смотрели сквозь меня, а на тонких запястьях, как следы от наручников, темнели смазанные йодом ссадины — больше я ничего не увидел, кроме серенького платья и чулок сеточкой. Кто-то принес Хиле чашку кофе и три ромовые бабы на расписной тарелке и поставил все это на гнутоногий стул, но кофе уже не дымился, а над сладостями деловито кружилась оса. Все стояло нетронутое.
Я вошел, чувствуя, что не надо кричать, возмущаться, проклинать, нужно просто впитать в себя молчание этой комнатки с серыми стенами, стать его частью, стать воздухом, который лечит. Хиля не шевельнулась и не заметила меня, она вдруг стала очень далекой, не такой, как еще день назад, и словно истаявшей, тоненькой и прозрачной. В неподвижных зрачках отражались три лампочки и мое белое лицо, прядь волос свесилась, перечеркивая глаз и щеку, и я неожиданно и совсем некстати вспомнил экскурсию в морг Управления, где лежали жертвы убийств, в основном, молодые цветущие люди. У них — у трупов — тоже были вот такие спокойные, пустые, остановившиеся глаза, зеркально отражающие свет ярких ламп и ничего больше.
Кушетка скрипнула, когда я осторожно сел рядом с Хилей и сказал шепотом:
— Извини, я не мог раньше приехать — мне только что позвонили.
Зрачки не шевельнулись, но Хиля все-таки заметила меня, у нее чуть переменилось дыхание и ожили щеки. Я подождал немного, потом погладил ее застывшее плечо:
— Никто сюда не войдет, за дверью люди, много людей, и там мой отец — он вооружен. Никто не сможет сюда войти. Никто.
Она кивнула.
— Сделай мне одолжение, выпей кофе, — я поднял со стула чашку. — Смотри, теплый. Тебе надо попить. Вообще-то, даже лучше позавтракать, съесть что-то большое, вкусное... Хочешь, я пойду сейчас на кухню и разогрею тебе куриную грудку?
Хиля вздрогнула:
— Не уходи.
Неузнаваемый голос, какой-то глубинный, срывающийся хрип.
— Тогда возьми вот это, — я дотянулся до тарелки с ромовыми бабами. — Хотя бы одну. Я не отстану, пока не съешь. Ты же знаешь, какая я зануда.
Она послушно начала жевать, вряд ли чувствуя вкус пищи. Несколько крошек упало на платье, я машинально протянул руку, чтобы их смахнуть, но Хиля вдруг отшатнулась от меня и взвизгнула:
— Не трожь!..
Секунду мы глядели друг на друга.
— Я — это не он, меня зовут Эрик, — я улыбнулся. — Меня бояться нечего.
Хиля вдруг расслабилась, сдвинула аккуратно выщипанные брови домиком и сказала жалобно и тонко:
— Я тебе ничего не буду рассказывать. Твоему отцу я все сказала, а тебе — не буду, не хочу... Зачем тебе это знать? — голос ее задрожал. — Я и родителям не скажу. За что... маме...
"Только мать сошла с крылечка, Лена села перед печкой..."
— Он думал, я... — Хиля сжала кулачок с ромовой бабой, посыпались крошки, — ... думал... А я этого не хотела! Ты понимаешь? Я его просто так пригласила, в гости, поболтать, пластинки послушать!.. Эрик! Ты понимаешь — просто так!.. — из глаз ее выкатились несколько слезинок. — Я хочу, чтобы, когда его поймают, его привязали к кровати и оторвали ему... оторвали э т о! Чтобы он больше никогда!..
Я молчал, не зная, надо ли говорить.
— Ненавижу! — Хиля завсхлипывала. — Ненавижу... мужиков, с а м ц о в! Вот за это самое, за то, что они — животные!.. Сволочи!.. — она почти кричала. — Если они все, все завтра передохнут, я плакать не стану, мир только будет чище!.. Скоты мерзкие, грязные...со своими грязными...
В коридоре за дверью прошелестели чьи-то встревоженные шаги.
— Уйдите! — оглушительно заорала Хиля и швырнула остатки ромовой бабы в дверь. — Хватит слушать тут! Со мной все в порядке, только оставьте меня в покое!..
Шаги затихли, словно выключились.
— Оставьте меня в покое... — Хиля смахнула волосы с лица, вытерла слезы, отвернулась. — Не смотри... я некрасивая...
— Красивая, — я погладил ее по голове и осторожно притянул к себе, стараясь вести себя, как старший брат или отец, но только не как мужчина. — Самая красивая на свете. А ему будет больно, очень-очень больно, не сомневайся. Его отправят в камеру к бандитам и расскажут им, что он сделал. Знаешь, как бандиты поступают с такими?.. О-о, там такое начнется!
— И пусть, — тихо сказала Хиля, уткнувшись лицом мне в грудь.
— А потом он получит десять лет лагерей. А может, и пятнадцать. Ты его больше никогда не увидишь. Да, наверное, он и не выйдет оттуда. По такой статье отправляют только на север, — я вспомнил рассказы "отца", — на урановые разработки...
— Эрик, — девушка вдруг отстранилась и внимательно посмотрела на меня, — а почему ты приехал? Неужели тебе не противно со мной?
— Не противно.
Мне действительно было не противно. Если честно, было вообще — никак, то есть, физически, конечно. А душа моя изо всех сил стремилась обогреть, обнять со всех сторон, окутать коконом это бледное, искалеченное, истерзанное существо, раствориться в нем, наполнить его теплом и спокойствием.
— И я не обижаюсь, что ты меня вчера выгнала, — я улыбнулся. — Характер у тебя такой. С детства твои выходки терплю, и ничего, привык уже... Знаешь, что? Надо бы нам пойти погулять. Только не по улицам, а куда-нибудь далеко, в лес, в поле, на электричке покататься... Как думаешь?
Идея, признаться, была не ахти какая, но я чувствовал, что любой ценой должен оторвать ее от этой кушетки, вытащить из мрачной комнаты, увлечь куда-то, нагромоздить поверх ужаса как можно больше хороших впечатлений, чтобы ужас захлебнулся в них и затих, как под толщей воды. Нужен был праздник — прогулка, развлечение, радость какая-нибудь, что угодно.
— Не хочу, — помотала головой Хиля. — Они все смотрят на меня.
— Да, смотрят. Они восхищаются твоим мужеством — ты ведь не плачешь, совсем не плачешь! — я легонько потянул ее за руку. — Ну, встань. Чем меньше ты будешь сидеть и думать об этом, тем лучше. И вообще, Хиля, зачем тебе об этом думать? Пусть он теперь думает. А ты представь, каково ему придется в Управлении Дознания — в руках у моего отца.
— Все равно не хочу, — она сжалась и опустила голову.
— Но, Хиля, — меня вдруг осенило, — там же начнется обеденный перерыв! Мы не успеем!
— Где начнется? — Хиля удивленно посмотрела на меня.
— Как — где? В Семейном отделе. Мы ведь собирались — сегодня.
— Сегодня? — она наморщила лоб, соображая. — Разве мы собирались?.. — до нее вдруг дошло, и лицо сразу плаксиво сморщилось. — Нет, Эрик, мне не надо этого из жалости!..
— Какой жалости? Мы собирались. Ты мне обещала, — я поднялся с кушетки, чувствуя, как затекло все тело. — Ну, как же так?
Она медленно спустила на пол ноги, выгнула спину, запрокинула голову, потянулась. Неуверенно встала, прислушиваясь, не оживет ли внутри боль. Посмотрела на меня совсем по-детски:
— Но мне нужно... в ванную... и переодеться...
— Отлично. Пойдем к тебе — вместе. Я посижу на кухне, выпью чашку чая, а ты спокойно соберешься.
"Приоткрыла дверцу Лена, соскочил огонь с полена, перед печкой выжег пол, влез по скатерти на стол..."
— Эрик, я плохо выгляжу?
— Нет, если умоешься холодной водой. Как ты? Хочешь... а хочешь, я тебя понесу?
Хиля засмеялась и вдруг сникла:
— Знаешь, где-то хорошо, что ты... не такой, как другие. Я не смогла бы даже разговаривать... ну, просто с парнем сейчас. Давай, я подумаю? Если что — завтра пойдем. А сейчас просто погуляем. Помнишь, где мы один раз поругались, возле складов? Тогда был очень... хороший день.
Мне вдруг стало жалко ее — до слез. Захотелось просто обнять, подержать за руки, прижать ее голову к своей груди, покачать, как ребенка.
— Хиля, я люблю тебя.
Наверное, я все-таки говорил правду.
* * *
...Тонкие, тонкие гибкие пальцы, похожие на обтянутые резиной щупальца маленького спрута. Белая масочка, холодные серые глаза над ее ровным верхним краем. Светлая челка, хрустящая белая косынка. На шее возле уха бархатная черная родинка, как притаившийся жучок. Маска шевельнулась:
— А почему твоя жена не продлила брак?
Я пожал плечами, морщась от прикосновения мокрой марли к рассеченной скуле:
— Она своеобразный человек. Все кругом простые: и я, и мои родители, и вот эта Полина, у которой — позвоночник. Каждого можно прочитать, понять. А Хилю я, наверное, не понял.
— Как? Хи-ля? — медсестра, шурша халатом, обошла меня, сидящего, и занялась следующей ссадиной.
— Ну, Эльза. Это ее так в детстве звали — Хиля. А мне нравилось...
— Думаешь о ней, да? — глаза над маской засветились странным голубоватым светом. — Скучаешь? — жесткий марлевый лоскут чуть сильнее, чем нужно, прошелся по ране. — А она, небось, уже за другого выскочила?
— Нет, она одна, — я прислушался к боли. — Скажи, почему тебе нравится мучить пациентов?
Блондинка наклонилась к самому моему лицу, обдав меня тонким ароматом ландыша:
— Разве я тебя мучаю? Да ты просто не знаешь, что такое настоящее мучение. Подумаешь, глаз твой!.. Тут без рук привозят, без ног или обгоревших так, что на человеке нигде живого места нет. Вот это — мучения. Это я понимаю, — она ласково провела рукой по моим волосам. — Тебе сколько лет?
— Тридцать два. Будет через три недели.
Рука медленно собрала волосы, потянула:
— А дети есть?
— Нет. Мы хотели девочку, но не повезло... Зачем ты спрашиваешь?
— Из любопытства, — блондинка засмеялась. — А вот тебе любопытства недостает, ты даже имя мое не спросил.
— Дай, угадаю, — я закрыл глаза и представил образ ее имени, сияющий, как снежный айсберг, огромный, белый, яркий. Очень сильный и очень холодный, медленно дрейфующий в темно-зеленых водах далекого северного моря, в необитаемом краю.
— Помочь? Тебя-то как зовут?
— Эрик.
— А я Белла.
Что ж. Имя Белла подразумевает внешность и характер, в то время как Маша имеет право быть серой мышкой. Но не наоборот.
— Белла — потому что белая?
— Я крашеная, — она отпустила мои волосы, швырнула измазанную сукровицей марлю в ведро, изящно присела на край стола, стянула с лица маску. — А Белла потому, что папаша так захотел. Курить будешь?
Я покорно взял у нее сигарету и закашлялся от горького дыма. Нет привычки курить, даже Хиля меня не научила.
— А доктор ничего, не запрещает? Все-таки здесь больница, приемный покой.
Белла фыркнула:
— Да пошел он.
— У меня такое впечатление, что он тебя немного боится, — я хотел улыбнуться снисходительно, а вышло, кажется, заискивающе.
— Правильное у тебя впечатление. Мой папаша — директор этой богадельни, чуть что не так — выговор. Со мной лучше не связываться, — она весело захохотала. — Я кусаюсь.
В кабинете за стенкой врач осматривал Полину, доносился ее тонкий стон и позвякивание инструментов.
— Белла, а где Трубин? Ну, тот мужик, который приехал со мной?
— А что он тебе, брат родной? — беленькая удивленно вскинула брови. — Или нужный человек?
