"Нет, не нормально! — внутренний голос, которому Женя привык доверять, неожиданно заговорил с настойчивостью лучшего друга, озабоченного его судьбой. — Ты прекрасно знаешь, что все идет не так. У нее кто-то есть. Быстро собирайся и дуй в часть, если вообще хочешь ее видеть. Там творятся скверные дела. Очень скверные".

Недоверчиво хмурясь, Женя вернулся с балкона в комнату и придвинул к себе телефон. "В крайнем случае, скажу, что просто соскучился", — подумал он и набрал номер полкового коммутатора.

— "Невский", — чуть насмешливо ответила в трубке телефонистка.

— Извините... — Женя вдруг поймал себя на том, что не знает, где именно нужно искать Альку. — Извините, девушка, вы случайно не знакомы с Сашей Малышевой? Не знаете, где она может быть? Это ее... муж, по срочному делу.

— Муж?.. — женщина чуть замялась. — Хорошо, соединяю.

Раздались гудки, потом звонко щелкнуло, и донесся фон: звук работающего телевизора, позвякивание чашек, шорохи и тихий, нежный, воркующий Алькин голос, рассказывающий кому-то: "... а они сказали: детка, у тебя не сифилис, а ветряная оспа, иди на фиг отсюда, тебе к детскому врачу надо, а ты в КВД приперлась!.. Я говорю: меня медсестра школьная направила. А они: передай своей медсестре пламенный привет и скажи, что, если бы глупость имела крылья, она бы порхала по кабинету, как канарейка...".

— Эй, Сашка! — встревоженно позвал Женя. — Ты с кем там треплешься?

"Секунду, — другой голос, мужской, мягкий и почти вкрадчивый, прервал Алькин монолог о ветрянке. — Погоди". Зашуршало, словно на том конце провода кто-то прикрыл микрофон трубки ладонью, голос сделался глуше: "Если это тебя, что сказать?".

— Город, вы разговариваете? — вклинилась телефонистка.

— Да, разговариваем! — сердито отозвался Женя.

— А вот голос повышать не надо, — буркнула она, отключаясь.

Мужчина, который болтал с Алькой, соизволил, наконец, ответить:

— Слушаю, Голубкин.

— Доброе утро, — Женя так удивился, что чуть не нажал на рычаги от неожиданности. — Извините, что так рано...

— Да нет, у нас подъем давно был, — мужчина говорил слегка в нос, словно был простужен. — Успокойте меня, скажите, что вы не из администрации президента.

— Нет, мне вообще-то рядовая Малышева нужна...

— Рядовой, — простуженный незнакомец усмехнулся. — У нас звания не имеют женского рода. Сейчас позову вам рядового Малышеву, если этот рядовой, конечно, прекратит... — голос отдалился от трубки. — Саш, я тебя сколько раз просил не трогать эту антенну! Ты мне всю настройку собьешь, мучайся потом.... На, поговори, это тебя.

— Да! — Алька возникла из небытия, быстро дыша, словно прибежала откуда-то издалека, с расстояния в несколько километров. — Здрасьте.

— Здорово, — буркнул Женя. — Кто там у тебя такой гнусавый? Начальник твой?

— Себя послушай! — Аля, кажется, обиделась. — Чего тебе с утра пораньше? Вчера вроде разговаривали.

— Извини, я соскучился. Тебе трудно лишний раз поболтать с любимым человеком? Кусок отвалится?..

Аля сделала заметную паузу.

— Ну, я слушаю тебя, Женя.

Где-то вдалеке мужской голос насмешливо поинтересовался: "Жених, что ли?..", и парень немедленно завелся:

— Слушай, Саш, а ему какое дело до того, кто тебе звонит? Что за комментарии, в конце концов...

— Ты только за этим меня и искал? — Аля почти в точности скопировала интонацию незнакомца. — Извини, у нас тут дел много, мне не до сцен ревности. На сегодня у меня три поручения: нарисовать ногу Александра Невского, закончить делать стенд в комнате боевой славы и привести в божий вид занавес в актовом зале. Это требует времени. А я, между прочим, еще не завтракала.

— А ты где? В столовке, что ли? — удивился Женя.

— Почему в столовке? — Аля вдруг заговорила так же простуженно, как начальник, но моментально спохватилась. — Я у себя.

— Не понял, у вас кабинет один на двоих?

— Нет, я тут пасусь в качестве бедной родственницы. Пока вроде не выгоняют, — она улыбнулась, но не Жене, а кому-то другому, и сказала мимо трубки: — Да, товарищ майор? Не выгоняете?..

— Сашка, ау! — Женя забеспокоился всерьез. Никогда прежде во время разговора с ним Аля не отвлекалась на посторонних людей.

— А?.. Да, так вот. Поручения. Дела. Круговорот радостных и печальных событий. Это ты понимаешь своими детскими мозгами?

Женя мгновенно похолодел, услышав фразу из своего странного сна.

— Да, Саш, понимаю... — медленно выговорил он.

— Ладно, если хочешь, я тебе звякну вечером, — девушка уже принялась что-то жевать. — Пока... жених.

— Саша!..

Отбой. Она даже ни разу не поправила, как делала всегда с первого момента их знакомства: "Аля!". Похоже, ей было совершенно все равно.

— Ой, блин, что же делать-то...

"Ехать, — уверенно приказал внутренний голос. — Ехать и разбираться. Причем, немедленно".

— Хорошо, — вслух пробормотал Женя. — Вперед — под танки.

Электричка ползла ужасающе медленно, и несколько раз он выходил в тамбур покурить, пока толстая тетка из пассажиров не заорала на весь вагон: "Дома у себя кури, всех задолбал своим дымом, придурок!". Пришлось сесть и заставить себя успокоиться.

Вот как, выходит, обстоят дела. Тот самый однофамилец. А ведь чуяло сердце, еще в самом начале чуяло, иначе для чего было навязываться Альке в тот день, когда она повезла в часть какие-то документы? На самом деле, конечно, дурацкие бумажки были лишь предлогом, чтобы войти лишний раз за серебристые ворота со звездами и пообщаться... с этим?

"Ах ты, гадина, — Женя с ненавистью стиснул кулаки, глядя в окно на проносящиеся мимо чужие дачи. — Да я же тебя в землю зарою, если ты к моей Сашке хоть пальцем притрагивался!.. Ах ты...".

Майор помнился ему смутно. Обыкновенный такой, довольно рослый, без всякой растительности на лице, волосы темно-русые, улыбка приятная. О чем они с ним болтали, пока веселая Алька потешалась над недорисованным полководцем, Женя вообще забыл. Кажется, ни о чем. Майору было не до него. А до кого?..

"Ну, ладно. Ты мне сегодня все объяснишь. Тебе придется со мной поговорить, даже если ты этого не хочешь, а иначе я к вашему командиру пойду. Надо же, отпустил, называется, невесту служить.... Нет, вы посмотрите, она даже не дослушала, трубку повесила... Что ж такое! Сашка с ума сошла... точно. Шла тогда, как пьяная... Что он с ней сделал?..".

* * *

— Что вы со мной делаете? — счастливая, Аля постоянно ловила себя на том, что начинает говорить в нос, и это ее смешило.

— Не дразнись, — майор Голубкин звонко чихнул. — Будь здоров, Юрочка. Спасибо, милый.

— Игорь так говорит! — расхохоталась Аля.

— Так у меня он и научился. Все тут обезьянничают, ничего своего. Скажешь что-нибудь, а весь полк и подхватывает в один голос.

— Будьте здоровы! — девушка перестала смеяться. — Как же вы так? Вроде не очень было холодно...

— Зато мокро. А я вдобавок полночи в сыром камуфляже шлялся по территории, тебя боялся разбудить, если б полез переодеваться.

— Нет, — Аля в ужасе повернулась к нему. — Да вы что, разве это того стоило...

— Ой, какие мы щепетильные, — майор взял со стола капли для носа. — Ничего, переживем. Ты смотри, сама не заразись. А то будешь тут соплями греметь со мной на пару.

— С удовольствием. Обожаю болеть, — улыбнулась девушка, обнимая его и демонстративно целуя в голову. — Особенно — ОРЗ, это просто излюбленная моя болезнь, еще со светлых школьных времен. Мне пора бежать в объятия Инвалида, вы обещаете, что полежите хоть полчаса?

— Обещаю, — Голубкин шлепком придал ей ускорение. — Ровно полчаса, засекай. А потом мне тоже придется идти в объятия, но, увы, к милому доброму Крюгеру. Как я по нему скучал! Просто плакал в подушку и писал ему нежные безответные письма.

— Ты его так ненавидишь? — машинально, не отдавая себе отчета в том, что говорит, сказала Аля.

Майор заметил ее оговорку:

— Молодец. Только при всех — "товарищ майор", пожалуйста. А то мы с тобой не доживем до президента, порвут нас на британский флаг...

— Простите! — покраснев, девушка закрыла лицо руками и попятилась к двери. — Я нечаянно! Что мне сделать, чтобы вы на меня не сердились?

— Сказать по-другому: "ты на меня не сердился", — улыбнулся Голубкин и с измученным видом запрокинул голову, чтобы капнуть в нос. — Как же меня развезло...

— Выздоравливай... — пробормотала Аля и тихо вышла, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Дядя Давид возился у своей "кандейки", экспериментируя с оттенками красок над огромным грязным ведром без ручки.

— Слыхала, Крюгер вышел, — сообщил он, заметив присевшую рядом на корточки девушку. — А ты похорошела, красавица, так и цветешь.... Вот она, весна. Что с людьми делает! Или влюбилась? — острые черные глаза старика проницательно оглядели ее сияющее лицо.

— Нет, это весна... — Аля говорила так тихо, что дядя Давид наклонился, подставляя большое ухо, заросшее курчавой седой шерстью. — Весна, говорю.

— А-а... Ты чего пришла-то? Краску надо, кисточку?

— Мне велели ногу Инвалиду пририсовать, а Игорь занят, на клубную машину аккумулятор ставит. Вон, на весь парк матерится, слышите?

— Так бери, что хочешь. Стремянку не забудь. А кто ж у нас такой счастливый? Кого такая хорошая девка любит?

— Нет, дедушка, это на самом деле весна, — Аля мягко улыбнулась ему. — Авитаминоз и все такое. Гормональная буря. Слышали такой стишок: "Тихо замерло все до рассвета, организм погружается в сон, только слышно — в артериях где-то одинокий блуждает гормон..."?..

— Не слышал, — пожал плечами дядя Давид. — Это ты у Сизокрылого научилась? Он у нас любит такие штуки, через слово выдает.

Аля покраснела:

— Нет, это в школе еще...

— Бери краски и иди, рисуй, живописец. В школе.... Не умеешь врать, так не берись, это дело тонкое.

Девушка вздохнула, с грохотом выволокла из "кандейки" алюминиевую стремянку и повезла ее по асфальту, направляясь к щиту с Инвалидом. Звук получался мерзкий, но поднять лестницу и нести на весу у нее просто не хватало сил.

— Твою мать! — донеслось из какого-то штабного окна. — По башке бы тебе этой штукой поскрести!..

Аля в испуге остановилась, но возмущенный голос принадлежал, как оказалось, мучимому похмельем начальнику второго узла, молодому майору с перекошенным лицом и забытой фамилией, а вовсе не Голубкину — тот сидел тихо.

— Извините, товарищ майор! — крикнула девушка. — Она тяжелая!

— Так брось ее на хрен, пусть бойцы таскают! Что ж такое, с самого утра прямо по мозгам! — окно сердито захлопнулось.

Поднатужившись, Аля взвалила лестницу на спину и побрела, шатко перебирая ногами. В знакомом окне ветер покачивал шторы, оттуда не доносилось ни звука. "Выздоравливай, — подумала она с какой-то почти болезненной, сжимающей сердце нежностью. — Господи, пусть он быстрее поправится...".

Второй рейс к "кандейке", за краской, оказался почему-то намного тяжелее первого, хотя весила банка всего ничего. Ноги не шли — Аля буквально силой переставляла их, мысленно командуя себе: "Левой, левой, раз, два, три!". Что-то случилось и с ее зрением: все было как будто не в фокусе, расплывалось, дрожало, меняло цвет. Тереть глаза оказалось бесполезно, и Аля на секунду подумала, что заразилась, хотя никакую инфекцию невозможно подцепить так быстро. И все-таки что-то с ней было не так, начался озноб, заколотилось о ребра сердце, вспотели руки, начали цепляться друг за друга бестолковые поверхностные мысли. Одна из этих мыслей была: "Пусть лучше я переболею, чем он. Мне легче. Я моложе, у меня крепкий организм. А он пусть будет здоров".

И — странное дело! — в душе у нее вновь, сначала робко, а потом все увереннее, заиграл тихий оркестр, исполняющий самую красивую в мире мелодию. Аля улыбнулась: "Все только начинается. Диспетчер, говорит борт-тринадцать. Я стартую. Сопровождение не нужно, посадки не прошу. Буду лететь, пока хватит горючего, вверх, к Солнцу. Земля, прощай...".

* * *

Мальчик тихо плакал, закутавшись в клетчатое байковое одеяло. Мать села рядом, потрогала его лоб, погладила мягкие шелковистые волосы, нежно потрепала, успокаивая: "Ну, все, все.... Такое бывает, кажется иногда. У меня много раз было. Я даже думала, что умею читать мысли". Мальчик прерывисто вздохнул, поворачивая к ней мокрую от слез мордашку: "Мама, ему больно. Что ты сидишь — помоги ему!". "Милый, ты это в каком-то кино видел, просто сейчас не помнишь. Что тебе папа сказал?". Малыш отвернулся: "Папа Женя думает, что я сочиняю. Говорит, у нас с ним не должно быть друг от друга секретов. Но почему? А если я не хочу что-то говорить, разве я должен?".

Аля покачала головой: "Не папа Женя, а просто папа. Он же тебе отец, а не отчим. Где ты слышал, чтобы ребенок так называл своего отца? В саду? Почему тогда я не "мама Аля"?". "Какая же ты Аля? — безмерно удивился ребенок и даже улыбнулся сквозь слезы. — Ты — Саша. У тебя была пятнистая кепка, которая все время падала, и длинные волосы. Помнишь? Там еще стояли такие старые дома, и было много больших людей в зеленом". Алина рука замерла в воздухе: "Это тебе папа рассказал, да?".

До Нового — двухтысячного — года оставалось всего десять дней. Елка в углу горела цветными лампочками, отбрасывая на белые обои пятна радужного света, с улицы смутно доносились звуки песни "Happy New Year", и ровный шум транспорта, а в комнате было тихо. Отец семейства уединился за стенкой с телевизором, милосердно надев наушники, а мама все сидела рядом с плачущим сыном и гладила его по голове. Идти к мужу ей не хотелось, он вдруг сделался совсем чужим, и Аля поразилась, до чего остро ощущает сейчас эту отчужденность — словно границу.

Границу, которую ей не перейти никогда в жизни.

ЧАСТЬ II.

"I Love To Hate You!"

"Краткий словарь языка военнослужащих N-ского полка связи, город Москва:

1. Ара — а) офицер кавказской национальности; б) любое лицо кавказской национальности

2. Болтунчик — войсковая радиостанция

3. Братан — уважительное обращение к сослуживцу близкого к тебе звания

4. БТР — вошь

5. Вохра — военнослужащие Внутренних войск РФ

6. Гаситься — проводить время вдали от начальства, по секрету от него

7. Гоблины — военнослужащие ВДВ

8. Грызть мощи — обсуждать шефа за глаза