Наконец, мучительные звуки притихли, тела угомонились. Останки почернели, где-то среди них что-то лопалось и трещало. Вверх поднимался густой дым. Он уносил с собой запах паленого мяса и жареной крови. Мерги горели как береста, за исключением того, что береста так противно не воняет.
Обороняющиеся заметили мой вклад в грядущую победу — а в ней уже никто не сомневался — и издали дружный клич. Их ряды поредели, но они сгруппировались как можно плотнее, ощетинились копьями и медленно пошли на оставшихся шестерых монстров. Люди против мергов. Бранные фразы против рычания. Мечи и копья против голых лап, сокрушительных и смертоносных.
А к вожделенному торту, не обращая никакого внимания на схватку, пробирается еще один мерг.
Я позвал ближайшего мангуста, но тот не услышал. Он обернулся, лишь когда я кинул в него камнем.
— Эй, солдат! Сейчас вон тот, справа, замрет. Возьми товарища и хорошенько искромсайте монстра, только быстро! Долго удержать не получится! — с этими словами я швырнул мощное Оцепенение в тушу и отошел от места схватки, внимательно следя за ходом событий.
К сожалению, мои физические способности оставляют желать лучшего, и в драку я не полезу ни при каких условиях. Только мешаться буду.
Защитники устают. Их движения становятся все более медленными, дыхание — шумным. Пара человек недвижно лежит на земле, лицом в траву, один дергается в страшных муках, его лицо перекашивает от боли. Утробное рычание мергов заглушает вопли. Затем раздаются новые, куда более страшные звуки.
По мере возможностей я швырял мелкие заклинания, стараясь помочь нуждающемуся. Наблюдая за бойней, я увидел картину, которую не забуду наверное даже после потери памяти: один из мергов схватил двух солдат, облизнул мокрый безгубый рот и с наслаждением откусил им головы, прервав предсмертные крики. Пускай бы это все угасло именно так, но нет: мерг стал драться обмягшими телами, словно мешками с опилками. С каждым ударом из шеи хлестала кровь, буквально выплевывалась наружу; она окрапывала деревья, землю, мангустов... Бойцы разлетались и взмывали в воздух как тополиный пух под напором ветра. Как будто капризный ребенок разбрасывался куклами.
Я перебираю ворох идей. Что может помочь в этой ситуации? Что будет в наибольшей степени полезным? Но ничего толкового в голову не лезет. А потом взгляд наткнулся на стоящую в траве ржавую наковальню. Итак, мне повезло, а если я смогу реализовать задуманное — повезет нам всем.
О, Великий Сиолирий, взываю к тебе! Пусть меня не заметят! Молю. Дай мне безопасное время на волшбу. Немного, прошу!
Пару минут я плел сложное заклинание Подчинения Материи, но по-особому — оно должно убрать всю составляющую наковальни, оставив один лишь контур и форму. Я использовал его и попробовал поднять кузнечный инструмент. Пушинка. Затем я призвал Волну Ветра; он угодливо подхватил облегченное изделие и понес его в указанную мной сторону — в того самого мерга-головоеда. Сосредоточься максимально, Трэго, чтобы проследить за результатом своих экспериментов — зиалис без малого пуст, а когда он расходуется очень быстро, это отражается на состоянии. Кружится голова, немного расфокусировалось зрение, подступила тошнота. Наковальня набрала приличную скорость; я вплел в Волну Ветра туго скрученный пучок элдри. По моей команде он размотался, и сильнейший импульс еще больше ускорил летящий снаряд. И перед самым столкновением я "заполнил" свободное пространство внутри наковальни "убранным" металлом, чтобы она возымела вес и мощь.
С последним вплетенным элдри я потерял контроль над телом. Ноги подломились, и я пал на землю, каким-то чудом сумев выставить руки, тем самым уберегая лицо от вмятин и прочих травм. Сил не осталось. Все, чем я теперь могу похвастаться, это наблюдением.
С громким чавканьем врезавшаяся наковальня сбила мерга с ног. Монстр отлетел назад, сбив еще двух сородичей — они удачно оказались рядом. Принявший на себя удар болотник приземлился мертвым; из его пасти неторопливо, точно кисель, вытекает кровь, а со стороны спины белеют острые обломки ребер.
Охранники мигом кинулись на поваленных тварей, чтобы добить их. Это были последние.
Бой закончился.
Надо отдать должное, мангусты держались впечатляюще — они мужественно терпели полученные раны, уделяя им внимание не больше, чем обычным царапинам. Хоть они и старались улучить момент и с ужасом взглянуть на увечье, поморщиться или округлить глаза, малым пахарям они внушали спокойствие и веру в собственные силы. В победу. В победу...
А что же это за победа? Когда в свете неба и Кая'Лити на синеватой траве лежат мертвые тела, точно мешки с картошкой. Когда у полдюжины мангустов блестят волосы от крови. Когда... Когда те два бедняги, лишившиеся головы, застыли в страшнейших позах, словно гротескные статуи выжившего из ума ваятеля. Это победа?
Жители выбегали из дома наперерез друг другу. Женщины прижимали руки ко ртам, тела скрючивало в приступах тошноты, лица искривлялись под напором истерических рыданий; две особо впечатлительные женщины упали в обморок. Молодые мамы уводили детей, чтобы те не увидели воцарившегося на поляне ужаса. Пожилые собрались в небольшую организованную группу и читали молитвы над усопшими, посыпая тела лиловыми лепестками мелинии [Мелиния — согласно традициям сиолитов лепестками этого цветка следует осыпать тело усопшего, чтобы душа нашла выход.]. Вот так по-хозяйски и собрано. Вскоре над поляной поднялись цветочные облачка; души покидали тела, они стремились навстречу Кая"Лити, а вместе с ними и лепестки, чтобы там, на высоте, ветер подхватил их и увлек за собой в далекие края.
Жутко... И ведь никуда от этого не деться, не уйти. Это победа, омраченная звуками ужаса, рыданиями, шипением от боли, стонами, последними предсмертными вскриками. Никто не жаловался на судьбу. Никто не жаловался на безвыходность ситуации, на ее обреченность. Все понимали: или принять бой сейчас, с ведомым врагом, лицом к лицу, или мучаться потом, в ожидании. В страшном ожидании неизвестного.
Это безвыходная победа.
Но все-таки победа. И в данный момент мне этого достаточно.
Я видел Хомта, который медленно шел по полю боя. Выживших он хлопал по плечу, а над падшими склонялся на колени и у каждого просил прощения по древнему альперейскому обычаю [Альперейский обычай назван так в честь великого полководца Альперея, поведшего за собой многочисленной войско для того чтобы разделаться с гестингами. Его отговаривали, но он отмахивался и верил, что победит. После поражения он падал на колени подле всех поверженных и просил простить его за то, что отправил их на верную смерть.]. Он увидел меня, лежащего на боку, и что-то сказал двум деревенским парням. Те одновременно кивнули и рысцой направились в мою сторону.
Меня подняли. Резкая смена положения не пошла на пользу — затошнило еще сильнее, голову словно подбросили высоко-высоко к Кая"Лити, к душам, к мелинии. Я окунулся в мягкую тьму...
* * *
Очнулся я в просторной и богато убранной комнате. Побаливает голова, где-то в затылке как будто непрерывно происходят небольшие землетрясения или сумасшедшая пляска Пластов Восьмого. На этом список недомоганий закончился. Я медленно сел. В дальнем углу комнаты на небольшом табурете сидит совсем юная девчушка и что-то вяжет. Пахнет овечьей шерстью. Девочка подняла на меня взгляд, охнула и выбежала из комнаты. Где-то вдали раздались ее суетливые крики, и потом ко мне вошли Хомт и Фидл.
— Доброе утро, Трэго, — бодро, как ни в чем не бывало, улыбнулся староста.
— Привет, Фидл. Хомт, — кивок главе безопасности.
Я решил не церемониться и оставить вежливое "вы" для кого-нибудь более официального и требующего такие манеры. А мы пережили серьезную ночь и, нутром чую, еще не раз предстоит попасть в "горячий период" ["Горячий период" — старинное выражение пограничных отрядов Ольгенферка. Имеется в виду битва. С самой разной периодичностью с севера на границу нападают вооруженные отряды Отринувших. Дикари не сведущи в военном ремесле, их бойцы не скрываются. Из-за обилия факелов во время боя становилось жарко, отчего и было дано такое название. Сейчас крепости обзавелись стенами, и стычки быстро пресекаются еще у самой прибрежной полосы.].
— Ждорова, парень. Лихо мы их вчера уделали-то, а? Жалко пацанов, как есть жалко. Хорошие ребята были, достойные. Да прими их непобедимый Гебеар в свое войско! Мы планировали, что все будет попроще... Кто ж знал?
"Кому как не вам знать про творящееся здесь!" — собрался было крикнуть я, но не стал. Если они не имеют возможности предугадать исход, следует ли повышать голос и хаять людей?
Фидл прервал его:
— Как твое самочувствие, дружище? Ох и ловко ты вчера показал им. Такого от тебя не ожидал никто. Мы переживали и беспокоились о твоем здоровье. Тобой овладела горячка, ты беспрерывно повторял что-то про пастухов и выглядел сердитым. И это в бреду!
Я не стал комментировать его слова. Голова пуста и в ней копошатся только две мысли. Первая — когда Хомт снял челюсть и, самое главное, зачем? А вторая...
— У вас не найдется куриного бульона?
— Конечно.
Староста ушел; в комнату проникли глухие командные фразы, чьи-то ноги затопали по деревянному полу, загремела посуда. Хомт взял стул и пододвинулся ближе к кровати.
— Ну что, колдун, предположения какие имеются, не? Чаво им надо-то? Эх, ешли бы не дурак Кмар, то все могло пройти почище! Совсем молодняк нервный пошел, етить его узлом! Сдал парень, сильно шдал... За то и поплатился...
Беседы подобного рода — не самое приятное, с чего можно начать день. Состояние мое хуже, чем после разгульной ночи, а внутри черепной коробки словно налита тягучая патока. О каких размышлениях может идти речь?
— Предположений пока никаких. К сожалению, один день это мизерно, чтобы делать какие-то выводы. Эх... Придется мне здесь задержаться... — но в комнате никого, кроме меня самого, мои проблемы и состояние не заботили. Можно не стараться. — На самом деле меня смутило, что они шли точно зомбированные марионетки. Ни до чего им не было дела, а нас они как будто и не видели. А вот когда Кмар выстрелил в одного, то они прям с цепи сорвались. Как будто... Как будто заклятие спало, — сомневаясь, проговорил я.
— Они поштоянно так, словно шобаки чумные! Как взревут, как осклабятся — аж мурашки по заднице!
— Кстати, насчет их агрессивности — мерги никогда этим не отличались. Я читал про них в разных источниках, но нигде не упоминалось про присущее им безумие берсеркеров. Это меня тоже настораживает.
— Дык мы уж к этому привыкли! Я потому ребят-то и позвал. Дело-то знамо чем пахнет!
— А почему бы вам не испечь второй торт и не поставить его где-нибудь у края лесочка? Ну, вроде как дани, подношения или чего-нибудь еще...
— Да упаси Сиолирий! И в торте ли дело? Ты знаешь цену муке? Клянусь камнями Мокрых Штен! И так вон штали только последние нешколько лет раждавать нашим помаленьку — вроде как государственной доплаты. Нотации.
— Дотации?
— Ага, ее. Поди переводить ее на дурняков болотных! Так-то оно, может, и полегчает да обезопасимся, а ешли поганее будет? И напостой готовить им? А не жирно ли? Деревня, считай, жа счет муки и живет.
— Мало ли. Вдруг бы они отстали?
— Ну, милый мой. Шибко много вдругов и одни бы, бы и бы. Я, жнаешь ли, тоже мог бы быть бабушкой, ешли бы не...
Вернулся староста. Взяв стоящую в углу табуретку, он тоже подсел поближе к нам и присоединился к беседе.
— Трэго, суп почти готов. Тебе принести или ты в состоянии?
В его осторожном тоне читаются неудобство за сложившуюся ситуацию, толика извинения и, быть может, стыда. Фидл говорит тише обычного, подбирая слова, точно неопытный парень на первом свидании.
Я осторожно встал. Голова покруживается, но ходить можно. Никаких дополнительных последствий после моих медленных шагов не обнаружилось.
— Нормально... Сейчас приду.
Все понимают, что мне суждено остаться в деревне на неустановленное время. И как бы я ни хотел отправиться дальше, сделать это я не смогу. Воспитание не то, наверное. Как можно бросить на произвол судьбы жителей, чья жизнь регулярно омрачается нападками болотников? Жаль каждого малого пахаря, жаль старосту — видно как он переживает, но ничего не может поделать. Жаль погибших, ибо теперь они тяжким ярмом довлеют надо мной, над Хомтом, над каждым причастным... Бессилие воцарилось в само́м сердце деревни. И простят мне писцы героических эпосов такое высказывание, но кто, если не я, поможет этим людям? Я не возлагаю никаких надежд, но знаний-то у меня определенно побольше. И даже если я потерплю поражение, умру или уйду, оставив за спиной необъяснимую причину проклятия, перед самим собой я буду честным и мне не за что будить корить себя. Когда я смогу сказать, что все, я сделал все, что мог — тогда и только тогда будет правильно.
Пока я одевался, Хомт с Фидлом вели тихую беседу, и когда я собрался, глава безопасности потер ладони и сказал:
— Ну что, я, наверное, с вами отобедаю. Эй, Роза, неси шамогон!
Староста закатил глаза и с полным отчаянием пробормотал:
— Как обычно...
За обедом я украдкой, чтобы не услышала жена, спросил у Фидла:
— А тела-то убрали?
Староста прошептал:
— Еще утром. Ребят похоронили, болотников сожгли далеко за окраиной. Два часа вывозили на лошадях.
С новой закинутой в рот ложкой супа я оживал. Мир стал не столь мрачным, и голова прошла, мысли, как выспавшийся пропойца, стали потихоньку шевелиться, хоть и лениво и не торопясь. По мере пробуждения я с неодобрением заметил, что после пережитого, после утреннего напада патетики, кроме азарта у меня ничего не осталось. Интерес, игра, партия... К сожалению, чем-то более человеческим я не располагал. Еще одна грань орудия безалаберности, отголоски Тилма... Это не значит, что я в любой момент могу сдернуться и покинуть деревню несолоно хлебавши. Против самого себя я не преступлю.
Соответственно, будем делать ходы.
— Ну и какие ваши дальнейшие планы?
— В смысле?
— Ну, что будет сегодня? Неужели снова будете сидеть после такого "праздника"?
Староста осунулся и с некоторым смущением спрятал глаза.
Хомт сделал то же самое, но, как оказалось, он смутился вовсе не от моего вопроса — подоплекой была пустая бутылка самогона. Нос его пылал ярче тлеющей головешки.
— Штратегия, колдун. Иного шпошоба у нас нет узнать их намерения! Пущай покутим еще денечек-другой, зато, глядишь, ты чего и уразумеешь за эту ситуацию! Хто ж его знает...
— Нда. Признаюсь, я удивлен. В свете вчерашних событий продолжать пить, гулять как ни в чем не бывало... А что, гостей не смущает, что они будут сидеть там, где земля не успела толком впитать кровь? Вы все здесь такие простые и бездушные празднолюбцы?
Фидл поднял голову:
— Это деревня, друг мой, чего ты ожидал? Я бы присоединился к твоим словам, так же бы недоумевал и терялся в догадках, что же это за люди такие. Если бы не проклятие, — мертвым тоном закончил он. — Тем более старина Хомт правильно сказал — иного способа выманить их не существует. А несоблюдение традиций может привести к куда более плачевным событиям.
