Словами огня и леса. Часть 1

— Это был ты? Это...

— А ты не знал? — Усмехнулся неестественно и очень зло: — В Бездну таких защитников! — и снова произнес нечто малопристойное, как мог понять Огонек. Как раз о полукровках. Поднялся, кончиком языка притрагиваясь к губам, брови сдвинуты, отошел на пару шагов. Испуганным выглядел и растерянным. Чего он боится? Огонек вспомнил слова Къятты в саду. Значит, вот оно что.

Кайе снова шагнул к нему, зачерпнул воды в горсти:

— Пей.

Огонек попробовал отвернуться, но не тут то было. Пришлось пить; старался лицом не коснуться его руки.

А Кайе оглянулся, подтянулся на ветку — гибким своим, протяжным движением. Теперь Огонек знал, что оно означает. Энихи — огромная черная тварь, способная в одиночку завалить взрослого кабана и даже лесного быка.

Кайе тем временем что-то высматривал с дерева, потом спустился, удовлетворенный, и громко свистнул. Огонек вздрогнул от резкого звука, плывущий перед глазами мир снова обрел четкость.

— Мы близко, — сказал Кайе. — Буря сейчас прибежит. На ней быстрее.

Новая травяная повязка стянула бок, более основательная; осторожным быть Кайе не умел, но это уже не имело значения.

Когда возвращались на Атуили, хоть с трудом мог видеть сквозь серо-багровый туман, все понимал. И не понимал ничего. Очень хотел проснуться — пусть в той, уже почти своей комнатке дома в Астале, пусть на жесткой циновке, как в первые дни, и убедиться, что не было ничего, и Кайе — веселый, вспыльчивый и готовый прийти на помощь. а не... всё это.

Огонька опустили на постель в одной из хижин, целитель осмотрел рану. Он делал вид, что не испытывает ни малейшего любопытства... а впрочем, чему удивляться? Следы от когтей энихи не опознал бы только слепой, а что Сильнейший делает с полукровкой, никого не касалось. Захотел — оставил в живых.

Ливень разразился, когда Огонек уже был под крышей, когда его осматривали и перевязывали, тепло ладоней целителя снимало боль, останавливало все еще сочащуюся кровь, а мази лечили ушибы.

Оказались сломаны рука и пара ребер, когтями содрана кожа на груди и на боку, сильно ушиблены бедро и колено — чудом не пострадал всерьез, сказал целитель. Что именно случилось, он не спросил.

Не было тишины.

Словно водопад изливался на крышу, не было грома, только один мощный и ровный шум. В такую погоду хорошо долго спать в сухости и тепле, когда не надо ничего больше делать, когда здоров. На агатовом прииске не доводилось, не довелось и сейчас. Хоть и лежит, и сухо, и никто никуда не гонит.

Ливень шел всю ночь.

Кайе был где-то снаружи, Огонек невесть откуда знал — да, снаружи, не в другой хижине. Рядом. В темноте.

Огонек потерял голос — осознал это утром, когда уже закончился дождь, когда успел забыться коротким сном. Несколько раз пытался то или иное сказать целителю, но мог только открывать рот и шевелить губами. А потом уже не пробовал.

Главное он знал — Кайе остался здесь, на Атуили, отправив домой вестника, чтобы прислали еще грис и носилки. На этом настоял Хлау, он тоже остался, следить за обоими. Как бы иначе поступил Кайе — кто знает? Наверное, попытался бы довезти Огонька верхом, или еще что. Тут бы не бросил.

От мысли, что Кайе придет — а он наверняка придет — Огонек испытывал такой страх, что согласился бы, чтоб убили по-быстрому, лишь бы не оказываться с этим... существом в одной комнате.

Он знал, что такие бывают. Не помнил, кто и когда, но был уверен — ему рассказывали. Нечасто появляются на свет, не каждое поколение — причудливая игра случайностей, кровное родство из которых было не самым значимым, прихоть судьбы, порождающая меняющих облик. Знал, да. Только увидеть вживую падающий на тебя черный валун из мышц, зубов и когтей...

Кайе пришел.

Он сейчас показался старше, может, потому что губы плотно сомкнуты, скулы заострились и глаза чуть запали. Ничего от беспечного мальчишки, с которым неслись наперегонки по тропе на Атуили.

Но вживую он оказался менее страшным, почти терпимо было, когда подошел и сел на постель в изножье.

Огонек порадовался, что говорить все равно не может. Наверное, он и выглядел хуже некуда, потому что Кайе скоро ушел, подчинившись совету целителя "пока подождать с разговорами". Вот так взял и ушел, послушал какого-то грустного немолодого человека с прииска, имени которого даже не спрашивал. Верно, полукровка и в самом деле казался едва живым.

**

Поселок снова был почти пуст — кто мог, работали. Те, кто оставался дома, старались не выходить. А его словно на привязи здесь держало, нет бы нырнуть снова в омут леса. Что еще делать, кроме как ждать?

Девушка у дома возилась с корзинами. Кайе засмотрелся на нее — очень смуглая, подвижная, гибкая, тяжелые вьющиеся волосы стянуты тесьмой из травы. Совсем юная. Подошел ближе — девушка подняла лицо, замерла настороженно. Юноше показалось, что он уже видел эти распахнутые глаза.

Положил руку ей на плечо, притянул к себе. Зрачки его стали шире, взгляд — темным и пристальным.

— Не надо, Дитя Огня, пожалуйста, — прошептала девушка, все еще сжимая небольшую корзину. Он не дал ей договорить: одна рука скользнула вниз, другая запрокинула голову. Прижался губами к губам, не пытаясь быть осторожным. Руки сжали ее тело сильно, но она не вскрикнула, даже если могла. Потом ослабил хватку слегка:

— Дом пуст?

Она кивнула, смотря остановившимися глазами.

— С тобой ничего не случится, — сколь мог мягко сказал он, увлекая ее внутрь, в полутьму.

Потом, когда полумертвая девушка лежала неподвижно, он осторожно убрал волосы с ее щеки.

— Не ты играла в мяч на одной из площадей Асталы вместе с детьми, когда я пришел к ним? Давно...

— Не знаю, — ее едва хватило на бездумный ответ.

Кайе сжал ее кисть — слегка, и вышел.

**

Посланцев из Асталы ждали полтора суток. Вряд ли они сильно спешили, всё уже случилось, а Хлау теперь уж в любом случае присмотрит. Полукровку же нет резона быстрей тащить в город, он не умирает, напротив — подольше полежит на месте, чуть оклемается.

Огоньку было все равно. Только маячила перед глазами глупая морда неведомого зверя татхе, почти ставшая родной мозаика — теперь эта морда насмехалась над ним.

Дорогу в город он не видел — спал, выпив какое-то пахнущее болотом зелье.

Голос вернулся к Огоньку на второй день в Астале. Целитель спросил его, помочь ли повернуться, и тот ответил, потом только сообразил, что вновь говорит.

Кайе тут же про это донесли, и он примчался, на сей раз уже успокоившийся и почти обычный, только взъерошенный больше прежнего.

Хочет ли Огонек разговора, он не спросил. Отмалчиваться было и вовсе глупо.

— Всё из-за тебя! Куда ты ушел и зачем?! Я понял, что следы ведут в лес, а там энихи всяко найдет быстрее.

— Найдет — и убьет?

— С какой это стати?

— Я видел...

— Ничего ты не видел! Я не охотился на нее. Но она дура... зверь не мог упустить поросенка, я не успел погасить атаку.

— Ты... не помнишь себя, когда...

— Частично. Я знаю, кого трогать не надо. Своих.

— А девочку...

— Не знаю. С поросенком в руках, в крови... да плевать на нее, в самом деле. Сколько их таких бегает!

Он протянул руку словно хотел потрясти Огонька за плечо, но опомнился. Долго просто молча сидел. Полукровке смотреть на него совсем не хотелось, но не смог удержаться — вот эти руки, упрямо наклоненная голова, чуть согнутая спина — они принадлежат кому? Человеку, которого знал и которым уже почти восхищался, или той твари, которую рад бы забыть? Во всяком случае разглядывать его уже мог почти спокойно.

И говорит он правду, наверное. Всё просто совпало. Зверь. Оборотень. Хищник, а тут поросенок... И с рабочими тоже, откуда ему, полукровке, знать, как положено, с ним ведь тоже не церемонились...

Ни словом не обменялись до тех пор, пока Кайе не встал и не вышел, не обернувшись.

Огонек не отказался бы так и остаться в постели, только здешний целитель отлично знал свое дело и притворяться было бессмысленно. Ребра все еще ныли, как и рука, висевшая на перевязи, но раны от когтей затянулись. Шрамы выглядели жутковато, будто и впрямь зверь не доел жертву. Целитель заверил, что скоро останутся небольшие следы, и всё. Но вот те следы уже не свести.

На прииске подобное лечили бы не меньше одной луны, тут же справились за несколько дней.

Целителей Огонек зауважал. Часто думал о том, безымянном с Атуили — так и не поблагодарил ведь, говорить-то не мог. Если выпадет случай, вернется, всё скажет.

Понемногу начал вставать. Понемногу снова впускал в себя этот дом, даже морду пошел навестить, только чувствовал, что больше она не радует. Даже готов был теперь разговаривать и принять второй облик старшего своего товарища, он ведь тоже вынужден с этим мириться, раз таким родился. Придется и Огоньку. Только вот...

Если он снова позовет меня в лес, не поеду, думал Огонек. Ни за что не поеду, пусть хоть приказывает. Тут, дома, он человек, а там... ой.

Дальше думать не получалось. Дальше воображение вставляло в каждую картину их лесного веселья черное тело энихи. Вот они весело наперегонки лезут на дерево, и вдруг с ветки на Огонька скалится огромная хищная тварь. Вот наперегонки бегут, просачиваясь между лианами... а за Огоньком гонится клыкастая смерть.

Не поеду, твердил он себе, понимая, что возразить будет сложно.

К счастью, никто его пока никуда не тянул, даже в сад, где разрешали погулять одному.

Кайе вовсе не появлялся.

Но один раз пришла Киаль, в час, когда Огонек сидел на скамье в саду, смирно сидел, не шевелясь лишний раз, хотя никто за ним не следил и раны уже не болели почти. Принесла сполохи алого и золотого, звон браслетов и серег, аромат терпко-сладких цветов и плошку орехов в меду. Орехи остались Огоньку, всё остальное вспыхнуло и исчезло через четверть часа.

В душе подростка все перемешалось — ни за что не отказался бы от возможности видеть Киаль, спроси его кто, но вдруг и она какая-нибудь клыкастая тварь? Настолько измучился этим вопросом, что решился спросить одного из домашних слуг, принесших вечером еду. Тот рассмеялся и заверил — нет, ничего подобного, таких лишь двое на весь Юг, на весь известный мир — Кайе и некая не виденная Огоньком Шиталь Анамара.

А Кайе так и не приходил, а потом Огонек узнал, что его и вовсе не было дома все эти дни.

Порой вспыхивала надежда — потерял интерес к полукровке, и теперь Огонька попросту вышвырнут, не убьют же, раз лечили! — но сам не мог понять, именно этого хочет или все-таки нет. В прошлом ничего не было: пара сезонов тяжкой работы, немного леса, который любил и, кажется, знал — но в котором был один. А за эти недели словно прожил много больше, чем на прииске.

В конце концов признался себе, что скучает. Этой беспечности, безудержной радости жизни — не хватало. Если долго смотреть на огонь, а потом его вдруг унесут, глаза ничего не видят какое-то время. Даже если боялся огня и был вынужден смотреть на него, все равно, так и чудится пятно света, закрывающее все остальное.

**

В Астале становилось все жарче; скоро и люди, и земля будут отчаянно желать дождя, просьбы потекут к небу, а дары — в Дома Земли. Но и город, и предместья все равно жили в том же размеренном ритме, как и всегда — долгий труд сменялся сном, и наоборот, а Сильнейшие лениво наблюдали за круговоротом дней и дел — духота и жара отнимали желание вмешиваться. Их примеру следовали и квартальные старшины, и даже суд порой неохота было вершить — на мелочи просто махали рукой.

А Нъенна вдруг обзавелся избранной спутницей. Нельзя сказать, что по большой любви — скорее, их связывало признание друг за другом права на независимость. Молодая женщина — она и сама была из очень отдаленных потомков Тайау — стремилась видеть родню, особенно Киаль, как можно чаще, и Нъенна стал постоянным гостем в доме Ахатты.

— А ты не хочешь найти себе подругу, которую примут в Род? — спросил он у Къятты, когда после полудня они расположились в саду под навесом — дождаться, пока воздух станет хоть немного прохладней. Къятта по прежнему служил меркой во всем. Единственным недостатком был его младший братец, которого при каждом визите надеялся не встретить.

— Женщин у меня предостаточно... а дети... хлопот хватает и с этим. — Мимолетный косой взгляд в сторону окна... широкие листья скрывают часть дома, но известно, кто там живет.

Нъенна залпом выпил чашку холодной воды:

— Еще одного такого Астала не выдержит.

Ответом была едва заметная улыбка.

Нъенна знал, что у старшего родственника где-то в городе-сердце Юга или окрестностях двое сыновей от обыкновенных женщин, но впервые спросил, раз уж повод представился:

— Почему ты позволил им появиться на свет?

— Первый — по глупости, шестнадцать мне было. Я проверил его потом — так, ничего особенного. Я сейчас даже имени его не помню, имени его матери тоже... Где-то живут. А вторая слишком стремилась поднять собственное семейство за счет нашего Рода. Врала мне, пыталась использовать... Не смотри так — мне не стыдно об этом рассказывать. Она заплатила. Ребенок — никчемный калека.

— Ты постарался?

— А как же. По-моему, он глухонемой. Что ж, получила, что хотела. Нечего было хитрить, раз не умеет.

— И то верно... Но разве излишек Силы хорош? Сейчас твой младший вроде притих, но надолго ли...

Нъенна от души и завидовал, и сочувствовал родственнику своему — иметь в подопечных такое! А уж сейчас, когда едва год прошел с того суда в Доме Звезд, любая оплошность может переполнить чашу терпения.

— Ты серьезно тогда сказал, будто он уверен, что через пару весен войдет в Совет? За счет кого, интересно? Он хочет занять место деда? Или твое??

— Там разберемся, — Къятта полулежал на подушке-валике, с ленивой улыбкой разглядывал замершего на ветке куста богомола. — В юности полезно мечтать. Ну и... все знают, какой он.

— А он, дурачок, и не скрывает того, что может... Зачем остальным такое сокровище? Его скорее убьют свои, если продолжит выпендриваться.

Старший быстро глянул на Нъенну и отвел глаза, словно по-прежнему больше всего на свете интересовался богомолом.

— Трудновато будет убить...

— Но можно, и ты знаешь это. И ты не спасешь. Нет, я не хочу сказать ничего такого, просто... Не боишься за брата? Не слишком-то он умен, — с легким презрением сказал Нъенна. Лицо Къятты стало жестче.

— Он очень неглупый мальчишка. Но сначала делает, а потом думает, этого не изменить. Как человек он взрослеет куда медленней зверя. А огонь... это огонь.

— А сам за себя не боишься? — после едва заметной паузы спросил младший родственник. — Если он ударит во всю мощь, в половину даже — тебе не устоять.

— В воспитании зверя главное... — не договорив, старший махнул рукой. Звякнули серьги.

— Я думал, ты любишь его.

— Одно не мешает другому.

Богомол расправил крылья, стал похож на коричнево-розовый цветок, если бы не хищная треугольная морда и угрожающе воздетые зубчатые лапы. К нему приближался соперник... или подруга?