Долгожданная встреча (Хадсоны 2)

Тори замерла на секунду, а потом ощутила в груди такую муку, что слезы снова покатились по щекам. Она не могла поверить, но ей удалось выжить, пройдя годы одиночества и страдания, а теперь ощущала его теплые, родные, до боли нежные губы. Она прижалась к нему и мысленно умоляла его никогда больше не отпускать себя. Ведь только в его власти было спасти ее или бросить в пропасть. Тори обхватила его губы своими и тут же почувствовала, как он вздрогнул. У нее подогнулись колени, когда его губы пришли в движения, и он, наконец, по-настоящему поцеловал ее.

Их дыхания смешались, тела дрожали. Тори совсем забыла, как следует дышать. Она мечтала обнять его так крепко, чтобы потом никто не смог разнять их. Его губы были твердыми, но в то же время такими теплые, что она начинала таять. От пьянящего восторга. От безмерной радости того, что она в его объятиях. Из груди вырвался тихий стон, когда он чуть сильнее надавил на нее, а когда она поддалась и раскрыла губы, его язык нырнул вглубь. Тори задохнулась и теснее прижалась к нему, позабыв обо всем на свете. Растворяясь в удовольствии, которое охватывало ее всю с ног до головы.

Холод в груди сменился медленно зарождающимся теплом. Его рука гладила ей спину, другой он поглаживал кожу лица. Его губы стали более настойчивыми, поцелуй стал более глубоким. Почти обжигающим. Боже, она даже забыла, какими неумолимыми они могли быть, когда его обуревали настоящие страсти. Он заставлял ее трепетать и плавиться от жара, который заполнил всё ее существо. У Тори кружилась голова, и бешено колотилось сердце, но она ответила ему так, как только мечтала. Как грезила все эти долгие, одинокие годы. Застонав, она запустила пальцы в его мягкие волосы и сплела с ним свой язык, желая его всего и без остатка предлагая ему себя.

Себастьян задохнулся от ее отклика и до предела вжал ее в себя. Он знал, что это перевернет всю его жизнь, когда он коснется ее губ. Но в действительности переворачивалось его сердце. Боль вдруг отступила, а на ее место пришло желание, которое постепенно стало сводить с ума. В ушах звенело. Разум туманился. Он ощущал мягкость ее тела, запах ее кожи, нежность рук и ласковые движения губ и языка. Она убивала его своей нежностью и готовностью следовать за ним туда, куда только он ее поведет. Все эти холодные, бесконечно пустые годы он думал, что никогда больше не коснется ее. И так боялся, что она не захочет коснуться его по собственному желанию.

Но боже, как сильно он заблуждался! Ведь за всё то время, что до этого смотрел ей в глаза, он ни разу не увидел в серых глубинах признак отвращения.

Он готов был проглотить ее, хотел до конца испить ее сладость. Желание, которое она вызвала в нем, поразило его и испугало одновременно, потому что ничего подобного он никогда не испытывал. Это было похоже на агонию, на мучительно сладкую боль, которая манила и в то же время убивала. Ее ответные поцелуи кружили ему голову. Себастьян чувствовал на себе тяжесть ее груди, ощущал очертания ее податливого, трепещущего тела. Он чувствовал ее прерывистое дыхание, которое обжигало его. И каждый раз, когда он слышал ее тихие, глухие стоны, он вспыхивал ещё больше. В ней появилась чувственность, которой не было раньше. Чувственность, с которой она сводила его с ума. И если он думал, что желать ее раньше было всем, то теперь это желание превратилось во что-то безумное. Неконтролируемое. Беспредельное.

— Вики, — прохрипел он, покрывая поцелуями ее виски, лоб, нос, подбородок. — Моя Вики...

Тори снова ощутила в сердце давящую боль, от которого вновь слезы проступили на глазах.

— Я никогда не хотела, чтобы ты уходил, — прерывисто дыша, призналась она с дрожью в голосе, уткнувшись ему в шею, вдыхая его родной запах, испытывая и боль и сладкую негу одновременно. Его поцелуй переворачивал ей душу. — Я никогда не хотела, чтобы ты уходил из моей жизни...

— Вики, — сдавленно прошептал Себастьян и поднял голову. Только рядом с ней он мог бы полностью обрести себя. У него перехватило дыхание, когда он увидел наполненные печалью серебристые, влажные глаза. Ее слова было не только желанным признанием. Ее слова значили для него всё. Он даже не думал, что когда-нибудь услышит их. — Вики...

Он взял ее лицо в свои ладони и стал поглаживать щеки своими пальцами, вновь стирая слезы. Тори закрыла глаза, не в силах вынести его тяжёлого, горящего взгляд. Только рядом с ним она могла обрести покой, успокоить своё и его сердце, но ведь скоро он уедет. Скоро он навсегда покинет ее. Тори внезапно ощутила такую острую боль в груди, что перехватило дыхание. Она тяжело привалилась к нему, цепляясь за его широкие плечи, боясь отпустить его. Что она будет делать, когда он уйдет? И не в силах больше сдерживать себя, она с мукой прошептала:

— Не уходи.

Себастьян видел, как вновь исказилось ее прелестное лицо.

— Я не уйду, — заверил он, всеми силами стремясь убедить ее в этом.

— Конечно, ты уйдешь, — с горькой убежденностью настаивала она. — Ты всегда уходишь.

— Я не...

— Я знаю, что это так.

Ее уверенность не только насторожила Себастьяна. Он нахмурился, приподнял ее лицо и пристально посмотрел ей в глаза. Действие поцелуя никак не отпускало его, но состояние Вики обеспокоило его не на шутку, потому что она прятала от него свои глаза.

— О чем ты говоришь, милая?

Тори было невыносимо трудно говорить об этом. Это было похоже на признание и смирение с его уходом. Боже, она не могла вынести даже мысли о скорой разлуке!

— Ты скоро уедешь, — прошептала она. — Ты станешь графом, и я никогда не буду...

Себастьян сжал челюсть и гневно прорычал:

— Черт побери, это моя мать рассказала об этом?

Он был невероятно зол на мать. Отпустив Вики, он отошёл от нее.

— Да. — Тори немного пришла в себя и посмотрела на него. Она уже могла судить здраво, однако ее глубоко ранило его внезапная холодность. Было такое ощущение, что он больше не желает подпускать ее к себе, к своим мыслям, своим переживаниям. Даже, несмотря на то, что недавно говорил ей. — Разве это секрет?

Он глубоко вздохнул и повернулся к ней.

— Да.

Повисла тишина. Оба неотрывно смотрели друг на друга.

— Почему? — наконец спросила Тори, боясь, однако услышать ответ.

— Потому что я не хотел этого титула, — печально проговорил он, покачав головой. — Я не хотел быть графом.

Тори вдруг почувствовала, как у нее задрожали руки. Потому что судьба дала ей удивительную возможность задать ему самый сокровенный вопрос.

— А чего ты хочешь?

Она долго смотрела на него, выискивая на его лица, в его глазах хоть бы малейший признак того, что скрыто в его сердце. Но его лицо было непроницаемым. И он ничего не ответил. Видимо, ему нечего было сказать ей. Даже когда он признался, что его спас ее голос, сейчас он не знал, как ответить на ее простой, но в то же самое время самый важный для них вопрос.

Тори впервые попыталась рискнуть. Нужна ли ему она?

И проиграла.

Она даже не думала, что сможет пройти через такое, но его молчание не вызвало боли, которая казалось бы должна была полностью поглотить ее. Тори не почувствовала ничего. И даже его живительный, такой необходимый поцелуй не смог помочь ей. На нее снизошло ужасающее оцепенение.

Своим молчанием он ещё более красноречиво давал ей понять, что ей не место в его жизни. Тори вдруг рассмеялась с такой горечью, что перехватило дыхание.

— Как глупо с моей стороны спрашивать такое. В следующий раз ты, вероятно, попытаешься пойти на флот и дослужиться до адмирала. А потом ты подашься в политики и заполучишь кресло премьер-министра. Ты добиваешься всего, чего только пожелаешь. — Она смотрела, как медленно он выпрямляется. Неужели он был способен целовать ее так, словно она безгранично дорогая ему, а потом вот так спокойно отпустить? Он и понятия не имел, что ее любовь прощала ему даже это. — Надеюсь, это когда-нибудь принесёт тебе облегчение.

Она развернулась и, прихрамывая, медленно покинула комнату, не обращая внимания на боль в ноге.

Раньше всегда уходил он. Теперь, впервые в жизни, уходила она.

— Вики! — позвал ее поражённый Себастьян, но она даже не оглянулась.

Глава 11

Это была самая отвратительная, самая тяжелая ночь в его жизни. Себастьян практически не спал, пребывая в состоянии горячки. Почти как при пробуждении после ранения. Всё его тело было охвачено огнём. В ушах звенели свист пуль, грохот пушек, стоны и рев раненых и умирающих. И снова состояние беспомощности навалилось на него. Он не мог пошевелиться, прикованный к постели, не мог произнести ни слова. И снова слышал все эти звуки, снова переживал те чёрные дни, и не было этому конца. Себастьян дрожал, пытаясь согреться, боролся и изо всех сил пытался прогнать мучительные видения. А потом он услышал ее голос.

'Я так боялась, что никогда больше не увижу тебя'.

Так было всегда. Снова ее волшебный голос вырвал его из ада, в котором он был проклят прожить всю свою жизнь. Однако это не успокоило ногу, которая горела и подрагивала. Доктор, который вытащил шрапнельные пули из плеча и зашил длинный след сабельного удара на бедре, предупредил, что так будет всегда при перенапряжении или смене погоды. И то и другое обстоятельство не прошли мимо него. Ночью пошёл дождь и похолодало. И плечо, и бедро остро отреагировали на это, позволив беспощадной боли наброситься на него.

Потом его стали терзать видения куда мучительнее, чем отрывки снов о войне. Слегка хромающая Вики. Плачущая Вики. Горячо шепчущая признания о том, что переворачивало ему душу. Ее нежные губы. Ее тихие стоны. Ее неповторимые поцелуи. Себастьяну было невыносимо представлять, даже думать о том, что ее губ касался кто-то ещё, пока он гнил на континенте.

'Я никогда не хотела, чтобы ты уходил из моей жизни'.

Господи, из одного ада он тут же попал туда, где ему было суждено гореть ещё дольше. Ещё безжалостнее. Себастьян с таким отчаянием хотел прижать ее к своей груди, сказать, как она дорогая ему. Он так много хотел сказать ей, но ее прямой вопрос так сильно ошарашил его, что Себастьян не смог ответить. Его чувства были так сильны и глубоки, что одним словом трудно было бы выразить их значимость. Он так долго носил в сердце свою любовь к ней, что невозможно было бы описать их парой фраз. Ему бы и жизни не хватило рассказать ей, что она значит для него.

А ещё он испугался. Испугался, что услышав его признания, она посчитает их глупыми и ненужными. Боже, если бы только он не боялся услышать ее отказ! Если бы только ей нужна была его любовь и он сам. Она не была готова услышать его признание, а он не был готов сказать ей о своих чувствах.

А потом она ушла. И он не смог остановить ее.

И теперь вынужден был страдать за свою нерешительность. И душевные страхи.

Только под самое утро боль в бедре, которое он обмотал тёплым полотенцем, немного утихла. Истощённый и измученный, Себастьян не был готов к появлению брата в своей комнате, когда услышал его голос возле кровати.

— Доброе утро, — проговорил замерший Эдвард, пораженный тем, что открылось перед его глазами. Лицо Себастьяна было искажено болью, оно было почти серого цвета, тело дрожало, а рукой он держался за обмотанное полотенцем бедро. Никто не знал о мучениях Себастьяна, которые остались с ним даже после войны. Особенно после войны. Вся семья полагала, что он оправился от ранений, когда вернулся домой. Но теперь, видя корчившегося от боли брата, Эдвард понял, как все сильно заблуждались. И ощутил такое сострадание, что сжалось сердце. Он-то полагал, что Себастьян рано утром незаметно ушёл из дома, вероятно на пляж, куда любил ходить с детства. Но никто из слуг не видел, как брат выходил из дома, поэтому Эдвард поднялся к нему, дабы проверить, где же он. И хорошо, что это сделал он, а не кто-то другой из членов семьи и в особенности их мать, которая подняла бы панику. — Что с тобой, Себастьян? Боже, на тебе ж лица нет! — перепугано проговорил Эдвард, подходя к кровати. — Нужно немедленно вызвать врача!

Обеспокоенность Эдварда росла с каждой секундой.

— Не смей! — резко бросил Себастьян, накрыв лицо мокрым полотенцем, не желая никого видеть. Чёрт побери, он едва начал засыпать, едва стал ощущать блаженное забытье. Он даже не мог нормально соображать, поэтому так же резко добавил: — Уходи!

Эдвард и не думал подчиняться.

— Только после того, как ты скажешь, что с тобой происходит. У тебя болит нога?

— Мне уже лучше, — попытался заверить Себастьян.

Но это не убедило Эдварда.

— Если мама узнает...

-Ты не посмеешь сказать ей об этом! — так резко прогремел Себастьян, что у него разболелась голова. Сделав пару глубоких вдохов, он попытался немного успокоиться. Беспокойство брата немного смягчило Себастьяна, но не до конца. Он не хотел ничего. — Уходи, брат. Я хочу спать.

— Обычно спят ночью...

Почему-то эти слова показались ему до боли знакомыми. Сердце сжалось от тоски, и вся его враждебность вмиг испарилась. Вновь пустота заполнила его грудь, а холод охватил всё тело. В прошлом, очень давно одна маленькая девочка рассказывала, что иногда кому-то не спиться по ночам, и приходится играть в шахматы. Она просила его научить ее играть в шахматы. А он так и не научил.

Тяжело вздохнув, Себастьян глухо молвил:

— Эдвард, прошу тебя, уходи.

— Я не могу уйти, пока тебе плохо...

— Мне скоро станет лучше. Я хочу всего лишь немного поспать.

— Ты уверен?

У Эдварда сжалось сердце при взгляде на страдающего от боли брата.

— Да...

Это был шёпот обреченного на вечные муки человека, который хотел сам пройти свой трудный путь. Эдвард сделал шаг вперед, желая помочь брату и в то же время не зная, как заставить этого упрямца принять его помощь.

— Может тебе что-нибудь нужно? — тихо спросил Эдвард, пытаясь не тревожить его. — Тебе что-нибудь принести?

— Нет, — тут же бросил Себастьян. И вдруг нахмурился. — Разве что...

— Что? — с готовностью переспросил Эдвард. — Что тебе принести?

— Вазу с миндалем, — совсем тихо попросил Себастьян, закрывая глаза, налитые свинцом. — Миндаль...

Эдвард тут же выполнил его просьбу и поставил маленькую вазу на матрас возле его руки, чтобы ему было удобнее дотянуться до миндаля.

— Вот, — сказал он, видя, каких трудов стоит брату любое движение. — Отдыхай и обязательно позови меня, если тебе понадобиться что-то ещё, — проговорил Эдвард, намереваясь уйти, но вдруг кое-что вспомнил и повернулся к кровати. — Завтра мы едем в Лондон на встречу с военным министром, чтобы ты получил свой титул. С нами поедут Амелия, Сесилия и... и сестры Хадсон.

Себастьян уже засыпал, но из его горла вырвался тихий шепот:

— Вики...

В одном этом имени было столько чувств, столько боли, столько страданий, что Эдварду стало не по себе. Если бы не плохое самочувствие брата, он бы давно избил его за глупое упрямство, которое заставляло страдать и его и не менее упрямую девочку Хадсон. Эдвард не намеревался быть больше простым наблюдателем. И полностью поддерживал решение матери. Себастьяна нужно немного встряхнуть, иначе он упустит свое счастье и будет страдать вечно.