Равиен. Дорога обратно

А сегодня, как раз когда бабушка ушла в дом, к нам вышел соседский дедушка. Он первый с нами поздоровался, и все ребята ему радостно ответили. Оказывается, они с ним знакомы, а я нет. У него такое странное имя — Кагхни.

Дедушка сказал, что сегодня очень жарко, и он принес нам холодного морса. И протянул мне открытую фляжку.

Мне действительно очень хотелось пить, поэтому я взяла и сразу поднесла к губам, глотнула... Кха! КХАРКХА! Что это... за... отрава?!

Ромэй:

Мне было велено дежурить у сарая, а старик пошел ловить и отпаивать моего непутевого оборотня. Вернулся он с девчонкой на руках. Та слабо трепыхалась, а кагхни упорно заливал в нее содержимое из фляжки, приговаривая: "Пей, пей, у нас не так уж много времени." Мне даже жалко своего оборотня стало — такая она была несчастная, бледная и мокрая — ведь сопротивлялась же заливанию в нее отвара изо всех сил, и я ее прекрасно понимал.

Когда все что было во фляжке оказалось или в девчонке, или на ней, старик поставил Таню на землю, придерживая ее за плечи и кивнул мне: "Отвернись!" Я сначала не понял, с чего бы вдруг, но тут моего оборотня ка-а-ак... Да уж, хорошее противоядие, ничего не скажешь! Я ожидал, что оно там внутри побродит и все вычистит, а оно, оказывается, срабатывает только снаружи. То есть вот берет всю отраву из организма, ну и наверное сам организм тоже... и наружу выворачивает. Признаюсь, я краем глаза следил, с тихим ужасом и, одновременно, с каким-то странным интересом — точно никаких там органов не выплюнется? Просто ну реально... никогда раньше такого не видел и видеть, если честно, больше не хотелось бы... да и увиденное предпочел бы развидеть... и разслышать... и, если уж на то пошло, и разнюхать тоже не помешало бы! Травка и до пребывания внутри девчонки пахла отвратительно, а уж после... Как там кагхни держался, в самом эпицентре, не понимаю.

Но, наконец, действие чудо-травы закончилось и мой оборотень поднялась с земли, отряхнула руки, огляделась... Лицо бледное, глаза красные и слезятся... Красавица, матервестер!

— Ромка? Что... Кха... Что случилось? Где мы?

Татьяна:

Мамочки, как мне плохо... что это? Ощущение, что меня поймали за желудок и рывком вывернули наизнанку. И запах... бе-е-е... ой... ну вот, опять. И в глазах темно, только круги разноцветные плавают.

Еле-еле эти самые глаза разлепила. У-у-у... кто раскрутил землю? И почему мне так... так... дерьмово?!

Пока кусты и земля плавно водили хоровод, а я пыталась за ними успеть, чтобы не брякнуться с... нет, на ногах я и не стою. А как тогда? Блин, не вижу... А что вижу? О! Магеныш.

— Ромка? Что... Кха... Что случилось? Где мы?

— Ну, кому-то ж очень приспичило бабушку до дома проводить. Вот и проводили... Ты под дурманом вторые сутки, а я в сарае навоз убираю, — выдал мне обиженный магенок.

Чего это он? Какой дурман, какой навоз?! Почему... у-у-у, блин, опять выворачивает!

Не знаю, сколько времени меня так полоскало. Когда пришла в себя, обнаружила незнакомого (или знакомого?) деда, который почти на руках меня держал, пока я поливала окрестные кустики на редкость смердючим содержанием собственного желудка. Чем это меня траванули? Блин!

Только минут через пятнадцать я смогла сесть на травку спиной к деревянной стене (не понятно откуда взявшейся) и посмотреть на магеныша более-менее осознанно.

— Почисти, пожалуйста? — попросила я, содрогаясь от запаха, который источало... все. И моя одежда в том числе.

Магенок радостно просиял, щелкнул пальцами, и я с облегчением почувствовала себя чистой. Причем и снаружи и внутри... А Ромка тем временем сменил улыбку на надутые губы, потом поджал их и испуганно оглянулся... Потом опять посиял на меня и опять надулся. Ух ты, как он бодро-то... блин, надо разобраться, что происходит. Что он там про бабушку...

И тут меня стукнуло. По затылку. Я все вспомнила!

Причем этого "все" оказалось до фига и больше. Я запуталась окончательно. Итак, я помню, что милая... бабушка? Моя бабушка? Да нет, не моя, у меня вообще нет бабушек, я просто всегда хотела... старушка из кафе. Она угостила меня чаем, и... ой! Опять!

Одно воспоминание о вкусном напитке снова едва не вывернуло меня наизнанку, но обошлось.

— Что... она... со мной сделала?

— Так говорю же! — еще немного, и ногами будет топать на мою непонятливость. — Опоила она тебя чем-то, причем сразу и намертво! Потому что она сразу разглядела, что ты — альфа, ясно?! И за твой счет собиралась еще лет так десять протянуть... предварительно меня угробив. И, кстати, тебя тут не запросто так спасли, а чтобы ты от этого божьего одуванчика сад отвязала.

Мысли в голове ворочались, как заржавевшие гири — мало того, что неподъемные, так еще и фиг провернешь... бабуля... старушка... та старушка из кафе... она меня чем-то уколола и с этого момента... все как в тумане. Ромку угробить? За что? Он вредина и зануда, но не убивать же за это... МОЕГО мага!

Я села прямее, подышала носом, как учили. В голове прояснилось. Так. Так. Так. Влипла, подруга? Так тебе и надо! Чтобы ушами не хлопала и не считала себя самой умной. Вот... надо что-то делать. Сделать — меня спасли не просто так?

Огляделась. Кусты, трава, грядки... и перепуганные дети в кустах. Таращатся на меня круглыми глазищами, а я... я их знаю. И вижу, что они не люди — вот ни разу.

Оборотни, только странные. Запаха я пока не чувствую — все обоняние отбило. Но все равно... и каналы от них... привязка... Ого! Качают! Силу из детей так и тянут!

— Сейчас... я только... — стоило мне пошевелиться, как дети отпрянули обратно за кусты, и кто-то из них пронзительно завопил:

— Бабушка-а-а! Бабушка!

Дальше все закрутилось так быстро, что я не успела ничего понять. Только увидела, как с крыльца, едва видневшегося сквозь ветки деревьев, сбежала... бабушка. И на всех порах ринулась в нашу сторону.

Во мне столкнулись два чувства — с одной стороны я понимала, что эта старушка несет угрозу, а с другой... это же бабушка. И я помню, как она поправляет мне одеяло, и... она не притворялась, когда смотрела на меня любящими глазами. Только вот это не мешало ей травить меня и мучить моего магенка.

— Убей ее, гадкий мальчишка! Убей! — издали закричала... магиня... Роме?

Да, теперь я вижу, что все привязки — со всего сада — тянутся к ней, питая и поддерживая... почти мертвую женщину. Она что, думает, магенок ее послушается? Я обернулась и наткнулась на искаженное мукой лицо Ромки. Он отчаянно боролся... с собой?

Go home

Равиен — 11

Ромэй:

Ну вот строго по самым идиотским сценариям всех сказок и историй, в самый напряженный момент, когда почти все уже спаслись, из пучины морской вылезает щупальце и хватает героя за ногу или труп подо льдом оживает и протыкает героя мечом... Причем все это неожиданно настолько, что я всегда при просмотре мегасрезов с такими вот выдуманными историями, подпрыгивал.

Ну и, понятное дело, совершенно, матервестер!, неожиданно... на меня вновь неслась старуха с зонтиком на перевес... и это когда я почти уже расслабился и приготовился закатить своему оборотню грандиозный скандал на тему того, что она больше мною не командует... Ну и вообще потом я планировал ей втереть про дружбу и морковку, может не так зрелищно, как кагхни, но зато эмоциональнее, точно!

Потому что пока она отсыпалась, я в сарае пахал... как... как... как лошадь, матервестер!

Но старуха не только размахивала зонтиком... Она еще и кричала, божий одуванчик, чтобы ей пусто было! Бежит, песок под ногами и из нее трясется, а сама кричит... громко так! "Убей ее!"

И тут я с ужасом понял, что кричит она это мне, и, главное, убить-то я сейчас должен своего собственного оборотня и... самое страшное... я... я же, матервестер!, должен слушаться бабушку!

Татьяна:

— Не слушай ее! — меня-то он слушать должен точно.

Да, физиономия у Ромки сразу расслабилась и сам он чуть не стек на травку от облегчения. А эта женщина все бежала к нам, шляпка сорвалась с ее головы и моталась за плечами, волосы растрепались и бились по ветру, как у ведьмы с картинки.

Она что-то еще кричала на бегу, от чего кусты вокруг начали качаться и трещать, а из одного выпал вихрастый мальчишка, белый-белый, и на вид почти мертвый, и... я скорее почувствовала, чем увидела, как падают другие дети... как тихо оседает за спиной тот странный старичок... как начинает на глазах вянуть и сохнуть трава, желтеют листья на деревьях...

Это было так страшно, что я даже перестала бояться. Слишком много ужаса.

Я встала, покачнулась, схватилась за стену... и прицельно резанула по энергетическим каналам почти добежавшей магини. Сразу по всем, они вились над ней толстым канатом, свитым из множества нитей, и я одним ударом перерубила почти все, а потом еще рванула нити на себя, окончательно отрывая от дико закричавшей старухи.

Она не добежала всего несколько шагов. Споткнулась и упала... на руки старику. Когда он рванул ей на встречу, я не заметила, потому что мне опять стало очень страшно... и больно.

Бабушка умирала. В ее глазах больше не было ненависти и гнева, она лежала на земле и смотрела на меня теми самыми, родными глазами... и улыбалась, как-то ясно, и словно с облегчением...

— Спасибо, деточка... спасибо, что не дала мне забрать их всех...

Пожилой мужчина, на глазах усыхающий и стареющий все больше, положил ее голову себе на колени и гладил по растрепанным седым волосам, что-то шепча.

— Бабушка... — я опустилась на колени рядом с ней и взяла за руку. Она улыбнулась...

А дальше был ветер. Сильный, почти ураган. Он мотал деревья по ветру, словно старался переломать все ветки, силился выдрать кусты с корнем, гнул траву, бил в лицо, засыпал глаза песком... и внезапно стих.

Ни бабушка, ни пожилого мужчины на поляне больше не было.

Ромэй:

Матервестер! Это было что-то с чем-то! Обязательно надо будет записать магосрез, хотя я и не очень люблю когда у меня в голове кто-то копается. Но эта картина, просто потрясающая по своей драматичности и ужасности, обязательно должна быть увековечена для потомков!

И чтобы было сразу понятно, что я — один из главных участников!

Девчонка сидела на тропинке и плакала, ветер стих также внезапно, как и начался, кругом валялись отломанные ветки деревьев, в сарае тревожно ржали лошади... И отовсюду к нам потихоньку шли, пошатываясь, оборотни. Пожилые, среднего возраста, молодые и совсем подростки.

Две зареванные блондинки поддерживали с двух сторон парнишку с хохолком на голове. Он едва перебирал ногами, почти всем своим весом облокотившись на своих подруг.

Тай:

Я с самого рассвета накручивал круги между деревьями. Круг налево и я у того места, где ворота. Круг направо. Круг большой. Зигзами между деревьев. Углом и резко снова к воротам. Сесть и почесать за ухом. Тщательно. Есть-то как хочется! Пойманная в ночи про запас конкау уже давно съедена. А ворота все не открываются!

Я лег, вытянув вперед передние лапы и положив на них морду. Лес всегда полон шума и звуков. Даже сейчас, когда часть птиц улетает на другую половину Равиена — туда, куда придет тепло. А насекомые заканчивают свои земные дела и готовятся уснуть. Большая часть — навсегда. Но вот пролетел толстый жук. Замер в воздухе. Никакой магии, только природа. Интересно, что его насторожило? В кустах протрещала киявва. Откуда-то справа ей ответила вторая. Сплетничают, как наши самки вечером у костра. С верхушки дерева раздалась трель фиелси. Прощается.

У этой птицы на каждый цикл года своя песня. Прилетая — поет одну, радуется. Здоровается. Потом песня поиска партнера. Потом радость — птенцы проклюнулись. Потом — птенцы оперились. Песня первого полета. Потом еще одна — птенцы выросли. Ну и вот песня — прощание. Улетают за море. Зимовать в тепле, на другой половине мира.

Где же этот маг с самкой?! Ладно, попрыгаем и покружим. Влево — за дерево, потом вправо — за другое. Теперь снова влево. Вправо. Влево. Р-р-ртяф!

Татьяна:

Мне хотелось уйти как можно скорее. Почему-то это место... этот сад, не смотря на то, что оборотни быстро пришли в себя и не дали ему завянуть, уверив меня, что магия этого места еще несколько лет не позволит зиме губить зелень, а потом они наберутся достаточно сил, чтобы... ну и слава мурлыке. Пусть живут здесь, это их дом, особенно теперь, когда они осиротели. Все же старая магиня останется в их памяти не только умалишенной убийцей.

Им всем было грустно и больно, так же как и мне. Они все понимали — про "бабушку", про привязки и про ее сумасшествие. Но она любила свой сад, и, что бы там ни было, пусть хоть недолго была и моей бабушкой.

Она же не виновата, что сошла с ума. И злиться на нее за эти последние слова... "убей ее!" — я не буду. Человек был болен. И в нашем мире старики часто теряют разум, а здесь... бабушка испугалась, ведь ее разума еще хватило на то, чтобы понять — как только я перережу привязки, она умрет.

В общем, хватит об этом. Только вот хочется уйти отсюда как можно быстрее, а магенок зачем-то убежал в дом и не появляется уже почти полчаса.

Ромэй:

Я перерыл все книги, перетряхнул, пыль стояла стеной, кожа противно ссохлась, в горле першило, в глазах слезилось, в носу свербило... Но маленькой тоненькой книжки и листа с пророчеством не было! Хоть плачь, матервестер!

А ведь там было последнее восьмистишье... Наверное важное, ну или может совсем бесполезное, но мы об этом никогда не узнаем. Потому что у братца чокнутой старухи был такой почерк, что сразу разобрать написанное им было просто невозможно!

А я, идиот, зачем-то кинулся сначала расшифровывать часть восьмистишья сверху. Нет, про понимание там правильно написано, так мне про него и кагхни прекрасно объяснил. Про дружбу, понимание и про то что я, в отличие от некоторых, пока еще в своем уме. Даже если являюсь частью пророчества...

Тут я как-то не очень удачно что-то задел или пнул, и на меня с грохотом посыпались книги сразу с двух полок стеллажа. Единственного стеллажа в этой книжной свалке, матервестер! Почему мне так везет-то последнее время?!

Поминая пророчество, старуху, девчонку и даже лонгвеста, ну и себя тоже, за компанию, я пытался вылезти из под кучи книг, снова задел стеллаж и с полки, звеня и поблескивая, упало что-то тяжелое, чтобы стукнуть меня по лбу, матервестер! И после этого со звоном закатится куда-то между книгами, в пыль и грязь.

Татьяна:

Ромка вылез из дому злющий, грязный и со звездой во лбу. То есть, конечно, не со звездой, а с шишкой, но светила она не хуже.

Постояв на крыльце, магеныш облил всех вокруг и меня персонально недовольством, и потопал к воротам. Надутый, как индюшонок перед Рождеством. На ворота он долго любоваться не стал, помахал на них руками, и они открылись, как миленькие. А вот за воротами...

Я думала о своем, только изредка поглядывая на надутую звездность, и потому не сразу заметила лиса. Оппа! На людей, то есть на оборотней, то есть на меня! Кидается!